Рядом, дымя папиросой-самокруткой, стоял пожилой боец-снайпер Архипыч. Он кивнул комиссару, словно говорил: «Работаем, товарищ комиссар». Танки, однако, прорвались. Один, белея крестами на башне, уже давил пулеметное гнездо.

Губанов исчез под гусеницами вместе с «Максимом». Второй крушил траншею, разворачиваясь на месте, осыпая землей и щебнем залегших бойцов. И тогда из резервной ячейки поднялся красноармеец Калюжный.

Молодой, румяный парень из-под Винницы, до войны работавший пекарем. В руках у него была бутылка с зажигательной смесью, тряпка, торчащая из горлышка, уже полыхала. Его окликнули, но боец не слышал.

Он бежал, низко пригнувшись, странно подпрыгивая на кочках, прямо на танк, который разворачивал к нему бортом. Немецкий пехотинец заметил его, дал очередь. Калюжный споткнулся, но не упал, сделал последний рывок и швырнул бутылку.

Она разбилась о решетку моторного отделения. Огненная река хлынула по броне. Танк остановился. Из люков повалил густой черный дым. Калюжный отполз на несколько метров и замер, прижимая руку к животу, где расползалось кровавое пятно.

Бой длился еще минут сорок. Немцы откатились, оставив на поле шесть дымящихся танков и десятки темных, неподвижных фигур. Батальон поредел страшно. Траншея местами сровнялась с землей. Стонали раненые.

Громов, обходя позиции, остановился возле Калюжного. Санитар уже накладывал повязку. Парень был бледен, но оставался в сознании.

— Ну что, пекарь, — хрипло сказал комиссар, — поддал гадам жару?

Калюжный слабо улыбнулся:

— Так точно, товарищ батальонный… Только тесто, видать, не поднялось… Слишком жесткие они…

— Поднимется, — проговорил Громов, положив ему на плечо тяжелую, потную ладонь. — Обязательно поднимется. Держись.

На командном пункте Басенко, закуривая трофейную немецкую сигарету, докладывал по полевому телефону:

— Атаку отбили. Позиции удерживаем. Потери… Потери значительные. Ждем подкрепления и боеприпасы. Нет, не отошли. Ни на шаг.

Он посмотрел на поле, залитое утренним солнцем. Дым от горящих танков стлался по земле, медленно растворяясь в чистом небе. Было тихо, только где-то далеко стонал раненый и позвякивала проволока, порванная осколками. Они выстояли.

Штабной блиндаж «Узел-1». Ночь на 24 июня.

Сводки, что ложились на стол, казалось были пропитаны кровью. Каждая строчка — это оборванная связь, это долгая пауза в эфире, после которой голос на том конце, если и появлялся, становился хриплым и звучал сдавлено:

«Держимся, товарищ командующий… Боеприпасы на исходе… Командир убит…».

Усталость накатывала свинцовой волной, давила на виски. Закрыл глаза на минуту — перед ними поплыли карты, стрелы прорывов, силуэты наших сгоревших танков, вставших как памятники на полях под Луцком и Бродами.