И лица командиров, которых я отправил на те рубежи. Потапова, упрямого и яростного как бык. Музыченко, спокойного, как утес. Соколова из 8-го мехкорпуса, глаза которого еще вчера горели лихорадочным огнем предстоящего боя. Где эти люди сейчас? Живы ли?

Смахнул со лба холодный пот. Такие мысли недопустимая роскошь для командующего. Здесь, в этом бетонном чреве земли, от них некуда было деться. Мне не хватало привычного грохота, вони пороха и пота, живых глаз бойцов, которые ждут приказа и верят в командира.

Здесь была тишина, нарушаемая только шепотом радистов и скрипом рейсфедеров. Тишина, в которой слишком громко звучала собственная совесть. Чтобы отмахнуться от нее, взял свежую карту группы армий «Юг».

Танковые клинья Пауля фон Клейста, перемалывая живую плоть наших дивизий, прорвали заслоны у Владимира-Волынского. Туда я бросил последний резерв на этом направлении, а именно 87-й стрелковый корпус. Пока держатся мужики.

— Связь со штабом 15-го мехкорпуса Карпезо. Немедленно.

— Прервана, товарищ командующий. Рация молчит, проводная — перебита. Послали делегата связи на «Додже».

— Через час, самое позднее, я должен с ним говорить. Или с его начальником штаба. Или с любым, кто остался в живых и знает, где корпус. Иначе мы ослепнем на всем левом фланге.

Связист откозырял и исчез. Я встал, разминая затекшие плечи, подошел к столику с термосом. Черный, как мазут, кипяток обжег губы, но прочистил голову. Вспомнил Халхин-Гол. Пыльную степь и первый, серьезный натиск японцев.

Тогда тоже могло возникнуть ощущение, что все рушится. Не у меня. У других. Вот только тогда я был там, на КП, в палатке, слышал разрывы, видел дым, поднимающийся над горящими танками. Чувствовал биение пульса боя всей кожей.

А здесь… Здесь я как паук в норе, считывающий через биение нитей своей паутины, подробности схватки, происходящей за много километров от меня. Знаю больше, чем любой командир на передовой, но не могу вдохнуть в них этой уверенности личным присутствием.

На столе лежала телеграмма из Москвы, от Тимошенко. Сухой текст:«Требуются решительные контрудары по прорвавшимся группировкам. Инициатива допускается» . Решительные контрудары… Легко писать, сидя в кабинете. А чем их наносить?

Остатками дивизий, которые и так дерутся насмерть? Гарнизонами окруженных укрепрайонов? Мехкорпусами, которые нельзя сжечь понапрасну, хотя их командиры и бойцы так и рвутся в бой?

Вспомнил данное себе самому обещание держаться семь дней, покуда немецкое наступление не начнет выдыхаться, и тогда ударить своими главными резервами, которые держу в кулаке, не давая пальцам разжаться.