— Хорошо, господин адмирал, — кивнул следователь. — Мне нравится ваша откровенность. Нам придется о многом говорить. Разговор о структуре Абвера лишь начало. Дальше речь пойдет о методах вербовки, финансировании агентурной сети, о связях Абвера с другими разведками, как в самом Рейхе, так и за его пределами.

— Поделюсь охотно, — откликнулся адмирал, — но я хотел бы знать, что получу взамен.

— Кроме того, что получаете сейчас, возможно мы сможем дать знать вашей семье, что вы живы и вам ничего не угрожает.

— Этого вполне достаточно.

— Тогда начнем.

Допрос длился еще три часа. Канарис говорил спокойно, обстоятельно, иногда возвращаясь к уже сказанному, чтобы уточнить детали. Он не запирался, не юлил, не пытался выгородить себя. Он понимал, что правда — его единственный шанс.

В полдень следователь объявил перерыв.

— Вы заслужили хороший обед, господин адмирал. Отдыхайте. Завтра в это же время продолжим.

— Благодарю, — сказал тот и добавил: — Я вижу, у вас есть книги на немецком. Мне бы что-нибудь почитать на ночь.

— Гёте, Шиллер, Гейне? — принялся перечислять следователь. — Или, может быть, Новалис?

— Я бы предпочел Гофмана или Шамиссо.

— Вам принесут, — пообещал комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

Семипалатинский полигон, командный бункер. 24 октября 1941 года.

Я смотрел на башню, с брезентовым укрытием, которое сейчас должно было испариться. Если изделие сработает, то моя страна на восемь лет раньше прежней версии истории, обретет сверхоружие. И не просто обретет, а на какое-то время будет единственной, кто им обладает.

— Пять, четыре, три…

Я не видел лиц присутствующих, но понимал, что они затаили дыхание. Хотя вряд ли представляли всю мощь РДС-1 так как представлял ее я. Хорошо хоть на окуляры перископа сейчас были надеты черные стекла.

— Два, один… — продолжал голос молодого физика — Подрыв!

И ровно в семь утра вся степь за окнами бункера озарилась ослепительной вспышкой. Даже сквозь черные стекла, в которые я смотрел через окуляры перископа, свет резанул глаза так, будто кто-то зажег солнце в двух шагах от моего лица. Я поневоле отпрянул.

— Есть! — крикнул кто-то позади, кажется это был Ванников. — Есть, черт возьми!

Проморгавшись, я осмотрелся вокруг. Курчатов, стоявший у другого перископа, так и не отрывался от окуляров. Пальцы его, лежавшие на рукоятях, побелели на костяшках. Он смотрел туда, где из огненного шара, клубясь и переливаясь, поднимался гриб.

Я снова вернулся к перископу. Гриб рос. Медленно, величественно, словно нехотя отрываясь от земли, которую только что испепелил. Сначала это был огненный шар, потом у него образовалась ножка, после он обратился в шляпку, расползающуюся в стратосфере.