— Мне нечего на это сказать, гражданин следователь.

— Ладно, — сказал майор госбезопасности, отодвигая бумаги. — На сегодня достаточно. Завтра продолжим. Я подготовлю список вопросов по вашим зарубежным связям, контактам с разведками союзников, по финансированию.

— Я все расскажу, — тихо ответил бывший шеф Гестапо.

— Суд учтет добровольное согласие, — сказал следователь и поднялся. — Конвой! Уведите арестованного.

Лубянка, внутренняя тюрьма. 23 октября 1941 года

Апартаменты Канариса находилась в отдельном крыле, предназначенном для особо важных подследственных. Здесь не воняло хлоркой, как в Лефортово, зато пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо домашним. Кажется, воском, которым натирали полы.

Адмирала поселили не в бетонной камере, а в небольшой, но приличной комнате. Здесь были письменный стол, стул, койка с чистым бельем, на окне оказалась редкая металлическая сетка, почти незаметная с первого взгляда. Удобства были в отдельном помещении.

Утром на завтрак он получал настоящий, а не цикориевый кофе, бутерброд с маслом и вареньем. На допросы его сопровождал не красноармеец из конвойных войск НКВД, а вежливый лейтенант госбезопасности. Обращались к пленному не «гражданин», а «господин».

— Господин адмирал, прошу на допрос.

Канарис поднимался, одергивал пиджак. Ему выдали гражданский костюм — темно-серый, почти новый, поношенный, но приличный. Туфли его всегда были начищены. Не хватало лишь поясного ремня и галстука.

Они проходили по коридору, где на стенах висели репродукции картин — пейзажи и натюрморты. Никакой казенной строгости. Адмирал не знал в каких условиях содержат высокопоставленных военнопленных в русских тюрьмах, но догадывался, что не в таких.

Кабинет следователя оказался просторным, с высоким окном, выходящим на городскую улицу. На подоконнике цвела и пахла герань. У стены высился книжный шкаф. На корешках книг за стеклами виднелись названия на русском и немецком.

Допрашивал его комиссар государственной безопасности 3-го ранга, иными словами, насколько разбирался бывший глава Абвера, в генеральском чине. Лет тому было около пятидесяти. В волосах поблескивала седина. Звали следователя Михаилом Ивановичем.

— Здравствуйте, господин адмирал! — приветствовал он подследственного. — Прошу, садитесь.

— Благодарю вас.

Еще в первую их встречу, комиссар госбезопасности 3-го ранга, осведомился, не говорит ли Канарис по-русски и получив утвердительный ответ, обрадовался, сказав, что это облегчит их совместную работу.

Последнее вовсе не означало, что работа эта будет легкой. Особенно — для адмирала. Михаил Иванович разговаривал с подследственным мягко, без нажима и насмешек, но вытягивал всю подноготную мастерски.