— Доложился уже? — Вася отвечал зло, выстукивая зубами морзянку.

— Пока только мне. По дружбе и с испугу. За тебя, дурака боится, что ты умом можешь тронуться, если уже не тронулся.

— Я в норме.

— Ну, так я вижу. Конечно, в норме! Иначе в речку бы не нырнул! — улыбнулся Лосев.

— Игнатич!

— Вася! — тут Лосев почти прикрикнул, перебивая Девяткина. — Я тебе изложу диспозицию, а ты там дальше сам решай. Если ты думаешь, что твои чайльд-гарольдовские — слыхал о таком? — Вася кивнул, — страдания и тоска касаются только тебя, так ты ошибаешься. Приди Мокиевич не ко мне, а к кому повыше, ты, Вася, мог бы нашивок лишиться и привилегий Георгиевского креста. Что вылупился? Да, да! Так что, будь любезен, переживай про себя, а народ вокруг не мути! И с чего ты переживаешь? Что-то я не заметил: когда это ты в красну-девицу превратился? Это война, Вася! Если забыл, то я напоминаю! А на войне, как на войне! Что значит, что всегда грязь и кровь! А не так, как ты хочешь, чтобы белые облака и миль пардон! Ты понял?

— Да.

— Тогда собирайся!

— Куда⁈

— Со мной поедешь в Червлёную! — Лосев успокоился. — Подальше от греха. Или поближе к греху… Оставлять тебя здесь сейчас — беды не оберёшься. Давай, давай! Шевелись!

…Вася хоть и не высказал это вслух, но был бесконечно благодарен Лосеву за его молниеносное решение и за то, что прямо сейчас Вася уже со спокойным сердцем, с проветренными мозгами держал путь к Глаше. В общем, Лосев предоставил ему самый первый шаг к выздоровлению в виде путешествия, пусть и небольшого, но все же. Второй же — любовь — должна была предоставить полюбовница-казачка.

Правда, поначалу в реализации второго условия возникло препятствие. Для Глаши — несущественное, для Васи — значительное. Препятствием был законный муж, оказавшийся дома, но на двор носа не казавший. Пришлось вылавливать побочину момент, когда сама казачка выскочит в этот самый двор.

Вася через забор свистнул. Глаша глазками стрельнула. Охнула. Бочком-бочком к забору приблизилась и, не глядя на Милова, шепнула:

— В сады к речке спустися!

Милов послушно отправился в яблоневый сад, тянувшийся до берега от Глашиного дома. Встал у первого ряда деревьев.

Прибежала Глаша. Принаряженная и звенящая монисто-подбородником на груди. С красивым одеялом из разноцветных лоскутков в руках.

— Это тебе мой подарок! — сообщила Глаша.

— Красивое! — признался Вася.

— А какое мягкое! — Глаша взяла Васю под руку, повела вглубь сада. — Сейчас убедишься!

Зашли, скрывшись от постороннего взгляда. Глаша тут же постелила одеяло! Тут же легла, притянув Васю. Часто задышала, раскинув ноги и уже шарясь руками в области Васиного паха.