«Просто это жизнь! — Вася продолжал философствовать. — Во всех своих проявлениях. Вчера кровь и убийства. Сегодня горячая женщина и любовь. Жизнь подобна этому разноцветному одеялу. Вся из лоскутков!»

Далее умничать не получилось. Глаша уже все организовала. Следовало начинать удовлетворять горячую женщину. Да и себя заодно.

Отдышавшись, Вася достал серебряный рубль.

— Ты не подумай ничего дурного, Глашенька. Просто все быстро и неожиданно получилось. Я и не думал, что сегодня здесь окажусь. Подарка не успел купить. И холста тебе не принес.

Глаша, демонстрируя, что совсем не обижена, просто поцеловала Васю.

— Припойку себе сделаю! — сообщила Васе.

—?

— Ушко припаяю, — охотно пояснила Глаша, — чтобы повесить в монисто.

«Прям, иконостас за любовные похождения! — усмехнулся Вася, отметив что его рубль будет далеко не первым в этом монисто. — Прям, как снайперы, которые делали зарубки на винтовке по числу убитых. Или летчики, что рисовали звезды на своих самолетах по числу сбитых врагов…»

Более никаких сравнений Васе не успел придумать. Раздался шум раздвигаемых веток. На их любовную полянку выскочила троица «гололобых» с ясно читаемыми намерениями. Здоровенные кинжалы в руках недвусмысленно свидетельствовали: щаз будут резать!

Коста. Тифлис-Манглис осень 1838 года.

В течение дня мне еще трижды довелось увидеть такой же взгляд, что и у Катенина, когда я внаглую разжился у него полуимпериалом. Правда взгляд этот — удивленный, даже ошарашенный из-за совершенно неожидаемого действия — всегда сменяла улыбка. В случае с Катениным эта была улыбка человека, который оценил мою дерзость по достоинству: мол, наглец, конечно, но — хорош!

С полуимпериалом я заявился к Мнацакану. В ответ на мою просьбу он сначала дернулся от неожиданности, изобразив Катенина-2, потом сразу догадался, чем могло быть вызвано мое пожелание (хотя, думаю, с подобным он столкнулся впервые в жизни), тут же широко улыбнулся, шутливо погрозил пальцем. Заявил, чтобы я подождал минут пятнадцать-двадцать, пока он сбегает к духоделам. Обещание свое он исполнил.

Через сорок минут после этого, уже с наполненной корзиной в руках, я стоял на заднем дворе нашей гостиницы. Туда вел отдельный вход в «апартаменты» грозы морей и тифлисских кумушек — моего лепшего друга Бахадура. Любовь Тамары к нему была безгранична. Порицая, часто избивая алжирца за его бесконечные адюльтеры, она все равно не устояла, предоставив ему такую комнату. Чтобы он мог втайне от всех удовлетворять свои, как нам с Томой казалось, ненасытные потребности. Поэтому я немного волновался за свой план, боясь, что как раз сейчас Бахадур занимается любовью где-нибудь на стороне. Потом понял, что этого ну никак не может быть. Его обожествление Тамары вообще не знало границ, и он не мог позволить себе в такие тяжелые дни еще и расстраивать грузинскую царицу своими похождениями.