— Опасно! Что если их будет много?

— Пятеркой действовали, Вашбродь. Я следы посмотрел.

— Обычно зимой на воровской промысел бегают самые отчаянные, безлошадные. Те, кто до весны не проживет без добычи. Бойцы из них так себе. От отчаяния лезут. Но засада… Это звери посерьезнее. По их виду сразу и не поймешь — в таком же рванье бегают, что и беднота. Выдает их лишь оружие и воинская сноровка. Видимо, такие и пришли. Им не баранта нужна и не пленный на выкуп. Месть — вот что ими движет! Уверен в своих силах?

— Уверен! Есть у меня для них сюрпризец!

… Ночью оказалось несложно вычислить место лежки хищников. Их костер выдал. Вернее, запах дыма. Вася с напарниками осторожно пробирался по лесу. Фома и Ерема двигались чуть ли не на карачках, разгребая перед собой сухостой. Милов скользил впереди, показывая направление. Чувяки от Вахи удивительно ловко подходили для бесшумной ходьбы. В папахе и бурке — еще одном подгоне от кунака — унтера было не отличить от горца. Винтовка висела на плече. В руках он сжимал штык и свой горлорез. По его задумке, все должно было обойтись без стрельбы.

У костра, завернувшись в бурки спали четверо. Пятый клевал носом, но периодически поднимал голову, прислушиваясь. Иногда подкидывал в скромный костерчик немного веток. Насторожен не был: урусы по ночам по лесу не шастали.

Неосторожность его и сгубила. Вася подполз к нему вплотную. Повалил на землю, зажимая рот. И поставленным ударом ножа отправил бородача в райские кущи, в общество сладких юных дев.

Никто не проснулся.

Унтер сместился к ближайшему спящему. Прижал голову к земле и проткнул штыком мозг через ухо. И так с каждым.

Лишь с последним вышла накладка. Что-то его обеспокоило. Он приподнял голову. Увидел человека в бурке и папахе. Спокойно его окликнул. И захрипел, прижимая окладистую бороду к странной железке, что торчала у него из горла. Вася более сторожиться не стал. Метнул подарок Бахадура точно в цель. На хрипы и стоны смертельно раненого чеченца реагировать было некому.

Милов громко свистнул.

К полянке с костром осторожно приблизились Илешев с Урманцевым, держа ружья наперевес. Они в полном ошеломлении разглядывали страшную композицию из пяти тел. На трех не было и кровинки. Ерема перекрестился.

— Раздевайте их до исподнего, — приказал Вася.

— Зачем? — свистящим шепотом спросил татарин, широко распахнув немного раскосые глаза.

— Пригодится! — загадочно ответил отчаянный унтер, очищавший свои ножи и штык о полу грязного бешмета убиенного им чеченца.

… Вася с грохотом свалил пять кинжалов и несколько плетей на стол в кабинете Пулло. Полковник присвистнул. Перебрал сталь в крепких, черной кожи ножнах с серебряными наконечниками. Полюбовался скромной красотой длинного, не имеющего дол лезвия камы, напоминавшей скорее гладиус, чем кинжал[1]. Погладил пальцем отполированный турий рог, служивший рукоятью.