«Вот его заклинило на слове „мило“. Когда женщина некрасива, только и остается, что указывать: она вызывает умиление», — похихикал я про себя. Следующие слова наследника смыли с меня благодушие, как проливным дождем.

— Я, кажется, влюблен в королеву, и она разделяет мои чувства.

Юрьевич закашлялся. Достал платок и отер большой с залысинами лоб.

— Ваше высочество. Признаться — неожиданно. Дайте мне пару дней на размышления.

Цесаревич будто его и не слышал. Он витал в облаках, не замечая, как капает на блюдце с ложки желток от яйца всмятку.

— Сегодня нас ждет банкет в London Tavern, организованный русской торговой компанией[3]. Ожидается премьер-министр лорд Мельбурн, — напомнил я нашу программу.

Оба не обратили внимания на мои слова.

… Большой зал с коринфскими колоннами в здании на улице Бишопс-гейт вмещал в себя 355 гостей. Из-за их наплыва я чувствовал себя не в своей тарелке. Взял с собой Бахадура на всякий пожарный. Ждал какой-нибудь неприятности, и предчувствия меня не подвели. Когда карета с Цесаревичем приблизилась ко входу в трехэтажную таверну из толпы зевак выскочил какой-то мараз с плакатом в руке. На нем было написано: «Принадлежать России есть истинное несчастье!»[4] Он стал размахивать им, что-то выкрикивая.

Я подмигнул Бахадуру.

— Под локотки — и за угол! Без шума, пыли и — главное — без крови!

Алжирцу дважды повторять не пришлось. Мы выскочили из коляски, на которой ехали за каретой. Подскочили к протестанту. Схватили его под руки и фактически занесли в ближайшую подворотню. Схваченный болтал ногами в воздухе и не имел ни одного шанса вырваться.

— Пся крев! Что вы себе позволяете⁈ Здесь свободная страна!

— Поляк? — уточнил я.

— Москаль! — выплюнул он.

— Нет, я грек! Ошибочка вышла, господин хороший!

— Немедленно меня отпустите!

— А то что? Папе римскому пожалуешься?

Поляк разразился потоком ругательств.

— Что случилось⁈ — в переулок ворвался запыхавшийся Гудсон.

— Мешал Его Императорскому Высочеству пройти в Лондон Таверн.

Я вырвал из рук поляка плакат и огрел его по голове.

— Правильно! — неожиданно поддержал меня Джемс. Он заорал на поляка. — Вам что было сказано⁈ Сидеть и не высовываться! Кто поручил? Чарторыйский?

Протестант испуганно втянул голову в плечи. Я вздохнул: «Эх, сюда бы автозак или демократизатор на худой конец!»

— Как мы с ним поступим, господин Гудсон?

— Накостыляем по шее и отпустим!

— Есть вариант лучше! Бахадур, разверни его лицом к улице.

Алжирец дернул поляка так, что он еле устоял на ногах. Я с наслаждением влепил ему поджопник. Получилось четко. Мой напарник считал мои намерения и отпустил руку поляка в тот момент, когда моя нога встретилась с его задом. Протестант улетел вперед и шлепнулся в уличную грязь.