Угрызений совести он не испытывал: что с бою взято — то свято. Вернется в казачью станицу, погуляет от души!

Егерь чертыхнулся и с размаху расколотил лохань.

— Вот это дело! — одобрил унтер. — Бой еще не закончен, а ты на постирушку собрался.

К вечеру значительная часть Аргвани еще оставалась в руках мюридов. Центром обороны стала многоярусная башня в восточной части аула. Ничто не брало ее защитников. С превеликим трудом втащили в аул четыре орудия. Разместили их на крышах, чтобы пробить бреши. Горцы не сдавались. Они ждали ночи, чтобы тайными тропами покинуть селение.

Граббе приказал окружить плотнее аул, особенно, дома, где еще сопротивлялись защитники. В темноте бой вспыхнул с новой силой. Мюриды пошли на прорыв. Кто-то падал в пропасть, кто-то полег на месте, нарвавшись на секреты. Но многие ускользнули. Шамиля не нашли. Лишь захватили его булаву и два значка с надписями из Корана.

К рассвету сражение стихло. Простоявшие на окружающих горах андийцы удалились. Граббе записал в своем дневнике: «Исполинский бой. Совершенный успех». Отчасти он был прав. Потери, вопреки ожиданиям, оказались невелики. Убиты один штаб-офицер и пятеро обер-офицеров, унтеров — 21, рядовых — 113. Ранены генерал, 2 штаб-офицера, 21 обер-офицер, 57 унтеров и музыкантов, 418 рядовых.

Непролазные леса. Непреодолимое ущелье. Невозможный спуск. Неприступная твердыня. Все эти выражения с «не» были, в случае с русским солдатом на Кавказе, всего лишь гиперболой, призванной подчеркнуть мощь его усилий. Чеченский отряд уже знал, что его ждет новое испытание. Еще более сложное. Сложнее всего того, что было совершено. Крепость Ахульго.

Коста. Лондон, середина мая по н. ст. 1839 года.

Ночью я, конечно, не удержался. С жаром все выложил Тамаре. Ожидал охов и ахов. Моя грузинка на восклицания не расщедрилась. Взглядом охолонила меня. Я знал этот её взгляд. Такой, который отправляет тебя из натопленной парной в ледяную прорубь.

— Что? — пыл и жар, с которым я рассказывал ей про мою догадку, уже исчез.

Тамара покачала головой.

— Что???!!! — я уже кричал.

— Сам не догадываешься?

— Я дурак, знаю! Ты это хотела сказать, судя по тому, как смотришь на меня.

— Да.

— Почему?

Тамара опять вздохнула.

— Как ты меня называешь часто в таких случаях? — начала допрос.

Я задумался.

— Ну, любя и поражаясь твоей проницательности… — предварил на всякий случай. — Ну, чаще всего — «заразой»!

— Да! — кивнула Тамара. — Еще, уверена, думаешь про себя, мол, вот змея! Так?

— Да, — я не стал отнекиваться. — И при чём тут наши отношения?

— При том, дорогой мой муж, что ваша Виктория змея и зараза похлеще моего!