Особую трудность представляли башни. Чтобы выкурить из них защитников, приходилось звать саперов. Они под пулями выдалбливали у основания дыру и закладывали мину в железном ящике. Взрывали. Некоторые башни рассыпались, хороня защитников под обломками.

Лабынцов — тот самый Лабынцов, который жил одним лишь боем! — отправил Граббе донесение: «Невозможен приступ аула каменного и сильно занятого, особливо без артиллерии».

— Передайте на словах полковнику, — резко ответил генерал посланцу полковника, с тревогой наблюдая, как с гор спускаются все новые и новые горцы, атакующие войска прикрытия. — Вот мой приказ: «Последние силы последнего человека. Начинай!»

Старые солдаты, помнившие походы Вельяминова в Чечню, ворчали на Граббе:

— Не знает генерал горной войны!

Делать нечего, пришлось обходиться подручными средствами. Штыками расковыривали дыру в плоской крыше. Подоспевшие гренадеры передавали гранаты. Егеря поджигали трубки, сорвав пластырь. Бросали вниз. Васиной группе — из грозненских знакомых 2-го батальона, к которым он попросился — не повезло. В дымовую трубу швырнули одну за другой две гранаты. Раздались взрывы, повалил дым. После — гранаты почему-то не лопались. Потом выяснилось, что лезгины, оборонявшиеся в сакле, садились задом на горящую трубку и так тушили. Отчаянные! Пришлось высаживать прикладами дверь и биться в тесной комнате. Если бы не Миловский кинжал, туго бы пришлось. Многих потеряли из тех, кто решился на свой страх и риск забираться в дома.

День уже клонился к ночи, а битва не утихала. Улицы были завалены трупами. Страшно и мучительно гибли защитники в огне. Иногда распахивалась дверь, и из горящего дома выскакивал человек в дымящейся одежде. Кидался с шашкой на солдат, поражаемый выстрелами в упор. Разваливались погибшие в пожаре сакли. Рушились камни, взметались ввысь искры и пыль. Выползали люди — оглохшие, с воспаленными глазами, отравленные дымом и покрытые кровью. Кто-то, израненный, сдавался в плен. Таких относили на перевязку. Остальных добивали штыками.

Началась «грабилка». Солдаты обирали трупы и тащили из уцелевших домов всякую всячину — часто совершенно бесполезную, вроде большой деревянной лохани.

— На кой черт ты ее тащишь⁈ — изумился Вася.

— На базаре продам, — огрызнулся егерь, тараща ошалевшие глаза. «Базаром» прозывался импровизированный рынок, на котором после боя солдаты скидывали по дешевке маркитантам и обер-офицерам свою добычу.

— Людей только насмешишь, — припечатал Милов, пряча во внутренний кармашек сапога, как было принято у солдат, намарадеренные абазы.