— Такой великолепный порт — и такое запустение! — грустно вздохнул стоявший рядом Сафонов. — Самой природой тут назначено устроить торговлю. И через нее, доставляя местным жителям все им потребное, приучить их к выгоде дружбы с нами.
— Степан Васильевич! А ведь в этом блокада виновата, — решился я на откровенность.
— Что ж тут поделать? Вы иностранец, вам не понять. Все решается в Петербурге, а оттуда многое видится в искаженном свете. Тем не менее, исполнять предначертания императора — наш святой долг. Но мой прямой начальник, граф Воронцов, отправился в эту экспедицию, дабы выяснить, как поставить на более прочное основание дело колонизации края. Будем надеяться, к его словам прислушаются. В Крыму у нас все получилось.
— Не сравнивайте крымских татар и черкесов, — оторвался от своего мольберта художник, делавший зарисовки залива, повернувшись спиной к крепости. — Дойдем до Ложного Геленджика, а потом до Пшады, и вы увидите, что тут творится.
Интересно. Выходит, скоро я увижу место нашей со Спенсером будущей высадки? Та самая таинственная Пшада, о котором мне сказал Торнау.
[1] Под псевдонимом Марлинский скрывался декабрист Александр Бестужев, служивший с 1829 года на Кавказе. Его перевели из Геленджика после короткого плавания на «Ифигении», но это его не спасло. Через год он погиб на мысе Адлер. Тело его так и не нашли.
Глава 17 Самая странная морская экскурсия
«Петр Великий» снова поволок за собой несчастную «Ифигению», к вящему стыду капитана Путятина. Мы не торопясь двигались вдоль живописного побережья, огибая все мелкие бухточки. Мейзыб, Хапицай, Жанхоти, мыс Идокопас… Знакомый мой мичман Сережа, с которым мы были на «ты» после гулянки на корвете, сыпал неизвестными мне названиями, как из пулемета.
Обрывистые белые скалы сменялись лесами, круто взбиравшимися на горы. Устья речушек скрывали песчаные мели. Огромные ореховые деревья склонялись к самой воде. В долинах цвели сады, и среди этой буколической красоты бегали встревоженные черкесы. Сообразив, что пушки корвета им не грозят, они бросали свои работы и выходили на берег, внимательно следя за движением процессии по морю. Несколько раз кто-то произвел выстрелы в нашу сторону.
По борту корабля застучали пули. Мы укрылись за ограждением гребного колеса.
— Кучно стоят! — оценил какой-то знаток. — У Путятина отличные артиллерийские команды. Дальней жестяной картечью накроют —враз![1]
— Это же мирные садовники! — возмутился Эдмонд.
— Да. Да… И в наш борт летят незрелые яблоки…
Все с волнением обернулись к корвету. Но «Ифигения» промолчала, залпов не последовало. Воронцов в очередной раз демонстрировал мирный характер своей миссии. В отличии от черкесов. Те своего отношения к пришельцам не скрывали.