— Конечно, сестра. Так быстро, как сможем.

Мария улыбнулась, перевела взгляд на сына.

— Тогда что же тебя так беспокоит? — продолжил я допытываться.

— Просто… — сестра пожала плечами.

— Все такое непривычное? — подсказал ей версию.

— Да! — сестра с радостью и благодарностью ухватилась за «спасательный круг».

— Ничего! Ты девушка крепкая! — я обнял Марию, поцеловал её в макушку. — Ты привыкнешь, справишься!

Сестра крепко прижалась ко мне, спрятав свое лицо на моей груди.

«Не хочет показать, что плачет».

Я не сомневался, что вовсе не новизна положения тяготит её. Мария понимала, что поступила правильно. Но до неё стало доходить, что она лишилась мужа, которого, как сейчас ей стало совершенно очевидно, все-таки любила. Но более всего её расстраивало то, что она своим решением лишила сына отца.

Как бы она не старалась улыбаться и демонстрировать мне, что все хорошо, я знал, что все было не так хорошо. Я слышал, как Янис каждый день пытает её вопросами об отце: когда, когда, когда? Мария в этот момент могла только обнять сына и врать ему, что Умут-ага скоро к ним присоединится.

И я уже понимал со всей очевидностью, что мы оба не сможем заменить Янису отца. Я никак не мог дать ему столько любви, как бы ни старался, да и не успею. И сестра, которая изо всех сил пыталась сейчас заткнуть возникшую пробоину, тоже не справлялась с беспрерывным потоком вопросов сына и с его тоской по человеку, который относился к нему, как к божеству. Настолько сильна была любовь Умут-аги к своему первенцу. А мы лишили Яниса этой любви.

Я продолжал обнимать сестру. Взглянул поверх её головы на племянника.

«Поэтому Янис так прикипел к „Кузьмичу“, — думал я, наблюдая за ними. — Он получает от доброго солдата сейчас так необходимую ему дозу ежесекундного обожания, которую имел от отца в избытке».

Янис в этот момент забирал протянутый ему «Кузьмичом» камень.

— Камень! — медленно проговорил «Кузьмич».

— Камень! — старательно повторил Янис.

«Камень, ножницы, бумага!» — мелькнуло у меня в голове…

В наш распорядок дня включили регулярные посещения лазарета. Странно встретивший нас в первую ночь доктор полностью переменился. Осмотры были поверхностны, врач — весел, любезен и ненавязчив.

Но на десятый день его словно подменили. Он встретил меня хмуро и, ничего не объясняя, лишь процедил:

— Вас ожидают. Пройдите в процедурный кабинет.

Сердце сжалось в тревоге. Что случилось? Неужели, меня оставят в лазарете?

Мне указали на дверь.

[1] Авторы, во избежание упрёков, сообщают: сцена взята из непереведённой на русский язык книги американца Дж. Стефенса «Происшествия во время путешествия по русской и турецкой империям». Стефенс был в Одессе одновременно с нашим героем.