На баке было не менее тесно, чем в господской части. Матросы сбили пассажиров в плотную толпу, чтобы не мешали им устанавливать кливер: пароход, оказывается, шел не только с помощью гребных колес. Мария с Янисом испуганно жались друг к другу в самом центре, в ужасе глядя на плотный дым, валивший из трубы. Под палубой грохотала машина.

Я ободряюще им улыбнулся и помахал рукой. И тут же чуть не полетел на палубу от толчка очередного грубияна в форме моряка.

— Не путайся под ногами, сухопутная крыса! — буркнул мне матрос, не подумав извиниться.

— Эй, эй, полегче, братишка! Не стоит так называть бывшего капитана! — прихвастнул я былыми подвигами настоящего Косты.

— Ух, ты! Ты — из наших? Одессит? — тут же сменил тон моряк. — Что же ты ходишь по-рачьи?

— В первый раз на пароходе, — попытался я выкрутиться из очевидного и неизбежного провала моей легенды — по крайней мере, в морской ее части: из меня — такой же моряк, как из Спенсера — добропорядочный сквайр.

— Не ты первый, не ты последний. У всех, кто сюда в первый раз попадает, поджилки трясутся. Грек? — мигом определил он мою национальность. — Из одесских или балаклавских?

— Из грецких, — улыбнулся я.

— С Архипелага что ли?

— С Островов, — подтвердил я.

— Ух, ты! — снова восторженно воскликнул моряк. — Воевал с туркой?

— Было дело.

— Наш человек! В Одессе много греков, встретят как родного!

— Мне бы, братишка, семью свою пристроить покомфортнее на ночевку. Поможешь?

— Покомфортнее? Слово-то какое барское…

— Не цепляйся. Я у англичанина переводчиком — нахватался разного. Так поможешь с удобствами? А с меня бакшиш. Специально для такого случая табачку отборного из Константинополя прихватил.

— Братишка! Да я и без табачка тебе помогу! Хотя в Туретчине табачок знатный. Ща бозману шепну про тебя…

Младший офицер в коротком темном мундире с одной звездой на эполете выскочил, как черт из табакерки, из-за трубы, схватил морячка за шиворот белого кителя и пинками погнал на нос корабля, не удостоив меня и взглядом. Тот смешно семенил ногами, хватаясь руками за свой форменный цилиндр.

Я застыл в растерянности, не зная, что предпринять. На меня угрюмо пялились палубные пассажиры — разношерстная толпа, в которой выделялись своими полосатыми накидками, восточными нарядами и грязными лицами еврейские паломники из Палестины — успел на них насмотреться в Стамбуле.

Офицер вернулся и любезно осведомился:

— С кем имею честь…?

— Личный переводчик мистера Спенсера, Коста Варвакис, — отрекомендовался я, на всякий случай, как можно более пафосно в надежде, что мой визит на ют не остался незамеченным.