Эльбида читала письмо. Улыбка уже не сходила с её лица. Дочитав, неожиданно для нас всех, а, в особенности, для незнакомого пока нам мужчины, бросилась обнимать поочередно. Говорила при этом, не умолкая, и не давая нам вставить и слова.

— Коста! Мария! Янис! Пойдемте, пойдемте, в дом! Что стоишь? Принимай гостей! Это — муж моей сестры, Иоанис Мавромихали! Ты устал, малыш? А чего он молчит? Немой? Ничего, ничего, сейчас накормим шкарой. Быстро в себя придете! Как там Адония? Как мой брат? Да не стой ты! Бери корзинку, сходи за рыбой! Адонии жениха не нашли еще? А твой муж где, Мария? Потом приедет? Нет, сначала вынеси стол во двор. Во дворе посидим, на свежем воздухе. Коста тебе поможет. А Мария и Янис пока умоются с дороги. Давайте, давайте!

«То-то Иоанис так беспрекословно все выполняет! — я смеялся про себя. — Попробуй тут возрази! Даже рта не успеешь открыть! Вот это напор!»

Мы с Иоанисом уже выносили стол во двор. Поставили прямо под тутой. Потом расставили стулья. Иоанис, по-прежнему, не проявлял никакой радости по поводу нашего появления. Делал все молча. Так же молча взял корзинку, направляясь за рыбой.

— Можно, я с тобой пойду? — вежливо спросил его.

Ваня (так уже звал про себя) только пожал плечами. На большее я и не рассчитывал. Также понимал, что разговора он не начнет. Ну, что ж, я не гордый…

— Что такое шкара? — надо же как-то растопить лед.

Кажется, не угадал с вопросом. Он вызвал у Вани только презрительную ухмылку, указавшую мне на то, что, мол, о чем говорить с человеком, который не знает, что такое «шкара»⁈ Потом снизошел, и я, наконец, услышал его голос.

— Рыбу так готовим. Кладем непотрошеную на сковородку, слоями с луком — и в печь. Лучше всего, конечно, ставридку. Но ставрида только с сентября заходит.

— Ты тоже из балаклавцев? — хорошо, зайдем с другой стороны.

— Да. На пенсии сейчас. По ранению вышел с сохранением мундира. Ты сам откуда? — наконец, задал первый вопрос.

Я коротко выдал версию-лайт судьбы семьи: мол, все погибли от рук турок, вывез сестру с племянником из Стамбула в Одессу, там не прижились, переехали сюда, избегая рассказа о собственных похождениях в османской столице. Черт его знает, как тут к моим подвигам отнесутся? Захотят дать приют человеку с кровью на руках? Разумно было ожидать соболезнований и…

Держи карман! Ваня, выслушав, только ухмыльнулся.

«Нет, вот здесь — стоп! — подумал я. — Знаю я эту ухмылку. Столько раз сталкивался, когда переехал в Грецию! Достало!»

Дело в том, что у коренных греков, хоть и принявших нас — низкий им поклон — все равно всегда было к нам отношение, не сказать, что уж совсем как к грекам второго сорта, но уж точно не первого. Было в них это ощущение явного превосходства по отношению к соплеменникам, которые даже не изъясняются на греческом, а говорят на языке злейших врагов. Этакая снисходительность, позволявшая распоследнему тупице и ничтожеству, которых в достатке в любом народе, демонстрировать с ухмылкой свое превосходство.