— Принять и выслушать! Я отныне прозываюсь Зелим-беем.

— Выходит, ты уже не безымянный урум. В какое-нибудь общество приняли?

Я помотал отрицательно головой.

— Ну, то не беда! Можешь к хакучам присоединиться.

— Кто такие?

— Тебе понравятся. Такие же, как ты — сорвиголовы и разбойники[1]. Их гнездо в Псезуапе. На всех плюют со своих круч. И принимают к себе людей любого племени.

— Поживем-увидим! Спешки нет.

— И то верно. Будь моим гостем! Эй, раб! Ты долго еще в кустах будешь штаны просиживать?

— Его зовут Бахадур. Он алжирец.

— Откуда его знаешь? — удивился Маршаний.

— Плыли на одном корабле.

— Ха! Точно! Как я мог забыть! Богатую тогда мы добычу взяли. Одних женщин на продажу десяток душ. Пушки Берзегу отдали. Лошадьми и тканями рассчитался с нами Гассан-бей.

— Не продашь мне раба?

— На кой черт он тебе сдался? Толку от него никакого нет. Бродит по аулу, железки подбирает. Потом ими швыряется. Ремесел не знает. Говорить не может. И в побег собрался, как видишь.

— Продай! — твердо подтвердил я свое желание.

— Не на тропе же о делах говорить. Поехали ко мне домой.

… Стол у владетеля Ачипсоу оказался скромным. Прав был Гассан-бей, когда говорил про бедность медовеевцев. Но она не повлияла на позицию Маршания относительно судьбы Бахадура. Продавать его за золото горец отказался.

После того, как меня накормили, мы сели говорить о делах. Передал все порученное Гассан-беем. Медовеевцы обещали отправить отряд к мысу Адлер и оповестить соседские общины. Русских ждало серьезное сопротивление.

Привели алжирца. Немного помятого и в цепях. Он безучастно ждал итога моих переговоров. Но они явно не заладились. Маршаний уперся и ни в какую!

Я вздохнул. То, что задумал сделать, не лезло ни в какие ворота. Но выбора не было. Мне был нужен Бахадур. Иметь за спиной человека, готового прикрыть тебе спину — дорогого стоило. Особенно здесь, в горах Черкесии.

— И это не возьмешь в уплату?

Я положил перед Маршанием на низкий столик один из своих револьверов. Медовеевец восхищенно цокнул языком. Такое уникальное и статусное оружие не могло оставить его безучастным.

— Ты умеешь уговаривать, Зелим-бей! — восхищенно признал он. — Ценности великой эта вещь! Я не только возьму ее в уплату за свободу раба, но и дам ему коня и черкеску. Как я понимаю, он снова станет свободным.

— Договорились! Мне покойный княжич Бейзруко сулил за револьверы десять коней из табуна своего дяди, Джамбулата Болотоко, — не удержался я от похвальбы. — Ты не прогадаешь.

— Редкой храбрости и ума был темиргоевский князь! Вся Черкесия скорбит о его смерти! Не спасла его от пули заговоренная рубаха.