Не знаю, плакать мне, смеяться или прибить ее.
- Ну, это в плане: первый, с которым было по-настоящему, от-и-до. А с Келлерманом... Если хочешь знать, он был в доску и стоял у него недолго...
- Не хочу знать! «Двадцать первая...». Да как ты можешь общаться с ним до сих пор...
- А что такого? Между нами нет ничего. И никогда толком не было.
- «Толком»! Это, вообще, когда было конкретно? До или после того, как ты к нему на смотрины ездила? И мы с тобой в поезде встретились? «Клубничный ротик»...
- До того, кажется.
- То-то он тебя к матушке своей сразу потащил знакомиться...
- Ерунда. А «клубничный ротик» тут не при чем, я же тебе объясняла. Прости, вероятно, надо было рассказать тебе до свадьбы.
Она спокойна, как удав, а я своими дерганьями все больше уподобляюсь кролику.
Я, конечно, не настолько ревную ее к этому ублюдку-физику. Просто меня расстраивает, зачем она сейчас это вывалила, когда мы только-только начали мириться. Мстит, маленькая злюка. А ласкаться ко мне и не думает.
Я не спускал ее со своих колен, и сейчас мы молча смотрим в глаза друг другу. Она изредка покашливает, прикладывает платок к распухшему носу и от этого слишком уж трогательна. Мне не наезжать – жалеть ее хочется, да и не могу я долго так с ней сидеть. Нет, конечно, было бы здорово, если бы она сама сделала шажок мне навстречу, но раз не делает, будем так.
Усмехаясь, беру платок у нее из рук: - Давай помогу, - и вытираю ей нос. – Болит? Давай помажем чем-нибудь, - спускаю ее с колен и, порывшись в барахле в ванной, измазываю ее нос каким-то бальзамом из тюбика. Закусив потрескавшуюся губу, она смотрит на меня, еле сдерживая смех, а я и губы ей мажу, хотя ненавижу потом после этого целоваться. Ладно, сейчас не обо мне речь.
- Спасибо за честность. И – за информацию, - говорю. – Полагаю, теперь я в курсе всех твоих дел?
- Вроде да. Так о чем ты там с ней разговаривал? – спрашивают меня ее потрескавшиеся губы, блестящие теперь.
- О тебе, говорил же.
- Зачем сказал ей осебе ? И обомне ?
Она читала то Тинино сообщение, думаю.
- Чтобы она отстала.
- Не мог просто сказать «отстань»?
Молчу. В самом деле – не мог?
- Она задавалавопросы ?
Киваю.
- Дай угадаю – она не могла понять, как это ты предпочел ей такую клушу, как я?
- Неверно. Она не могла простить мне, - говорю, потому что не могу удержаться, - что я так плохо трахаюсь. И мало.
- Она что – лошадь?
- Нет. Просто я – не ее жеребец.
- А чей?
- Твой.
- Тогда лошадь – я?
- Скорее ослик... – вздыхаю сокрушенно и недвусмысленно провожу пальцем по ее ушкам.
Ее глупые и неуместныме откровения про эту консалтинговую вошь Келлермана помешали мне как следует с этими ушками пообщаться. Но я не люблю, когда меня отрывают от намеченного дела, попросту не даю себя от него оторвать.