Она отвечает на мои приставания все с тем же с умеренным пылом. А это заводит по-своему, когда она такая безразличная. Не помню ее такой и получаю от этого новый, отдельный кайф.
От ушек я довольно быстро перехожу к ее лицу, на котором меня больше всего интересуют ее губы. Они спокойны, она не открывает их мне навстречу. Не помню, чтобы она когда-нибудь такпозволяла себя целовать. Она не отстраняется от меня, но и обычных приветственных ее стонов я не слышу. Она не трогает меня, созерцая, наблюдает за тем, как это делаю я. И все же, когда я проникаю языком к ней в рот, она поддается будто нехотя, а мне нравится. Я распаляюсь, наступаю и жду. Жду взрыва, крушения дамбы. Отчего-то я уверен, что крушение обязательно произойдет и ждать мне осталось недолго.
Точно. Я безобразничаю языком у нее во рту и тискаю ее повсюду, ласкаю уже до того неистово, что у нее нет больше сил строить из себя «мисс самообладание». А ведь я так и знал. Не могу сказать точно, когда это происходит и что выдает ее. Может, язык ее находит мой язык и сам начинает ласкать его. Или тело ее подается мне навстречу, подставляя бедра. Или от того, как мои руки под одеждой сжимают ее тело, она не в силах сдержать слабый стон. Как бы то ни было – что-то выдает ее желание.
И желание это стремительно идет по нарастающей и вот уже – откуда взялась - в моих руках, на моих губах прежняя моя Оксанка. Я залезаю к ней в трусики, и она абсолютно не контролирует себя. Она уже отдается моим поцелуям и ласкам с отчаянным наслаждением. Все эти дни, когда она намеренно лишала себя меня, ей, вероятно, не так сильно и хотелось. Выходит, в плане секса у женщин многое зарождается в голове, там же, как я понимаю, и умирает. Но сейчас я чувствую, как в ней проснулась уже жаркая, влажная, горячая похоть, с беременностью дошедшая до температуры расплавленного железа и его же состояния. А мне горячо уже давно.
- Хочу тебя... – задыхаюсь, а сам уже несу ее на кровать. – Оксанка, не могу уже... Сто лет тебя... не ел-не пил...
Когда срываю с нее одежду, она с таким отчаянием подставляет мне себя, будто знает, что нельзя, но плюет на последствия.
Богиня... Голая богиня с круглым животом, крутыми бедрами, налившейся грудью, похотливая, чувственная, превратившаяся в плоть. Я готов влезть всем лицом, весь влезть туда, к ней между ног, но проникаю в нее пока только языком. Разметавшись на постели, она выставляет ко мне бедра, раздвигает мне навстречу ноги с жадным, безнадежным отчаянием. Будто не будет больше «завтра», будто она готова принять меня – и умереть.