Когда взрывается минутой позже и отталкивает от нее мое лицо, а я поворачиваю ее на бочок и вхожу в нее своим стонущим членом, ее отчаянная, безнадежная жадность передается и мне, хоть я и не понимаю, что это такое с ней происходит.
Дрожь... Она дрожит подо мной, кладет мою руку себе на грудь. Я сжимаю ее, такую горячую и округлившуюся, а она дрожит еще сильнее, дергается под моими толчками и уже громко стонет. «Моя», - думаю, все жестче толкаясь и остервенело ее тиская. «Не отдам», - будто чуть не потерял ее, потому что кто-то чужой попытался ее у меня отнять.
Ревностно тяну ее к себе и вваливаюсь в ее рот властным, яростным поцелуем, на который она отвечает с тем же отчаянием, страданием почти. Что это с ней? Я мог бы попытаться над этим задуматься, только где мне сейчас. Я и так еле держусь, кое-как доталкиваюсь до ее оргазма, который брызжет из нее вместе с бурным потоком слез.
Может, реально было бы попытаться отключить либидо и хотя бы сейчас понять, почему она плачет? Нет, нереально. Потому что ее взрыв смолачивает меня, вскинувшись, она сжимает меня изнутри... еще... еще... еще... и еще... она подхлестывает меня, подстегивает – не сдерживаться более, нет, и не думать, а разорваться самому подобно гранате и всыпаться в нее тысячью осколков, влиться в нее, упиться ее слезами, искупаться в них, выпив ее саму.
Сдавив ее пальцами, будто пытаясь продавить на ее теле вмятины, я кончаю в нее с глухим стоном, лбом упираюсь в нее... Мне хочется придавиться своими глазами к ее глазам, настолько заводят меня ее слезы. После оргазма я с тихим, глухим рычанием обхватываю ее. Мне хочется двигаться в ней еще, но он не может уже больше. А я только: «А-а-а...», - все поглаживаю ее, хоть сам уже из нее и вышел.
Кайф-то какой, думаю в сотый, в тысячный наверно с ней раз – и не хочется думать ничего больше. Не хочется понимать, от чего мне только что было кайфово – от секса с ней, ее тела, ее оргазмов, от того, что люблю ее безмерно или... от ее отчаяния, ее страдания, такого, будто отдавалась она мне на свою погибель.
Внезапно до меня доходит, что она лежит на кровати больная и совершенно голая, и я поспешно ее укрываю: - Замерзла...
- Ниче, согрелась как раз, - улыбается она сквозь слезы, - насморк прошел, - а сама как-то странно поглядывает на кровать.
- Че плачешь-то? – обнимаю ее и не признаюсь, что слезы ее меня возбуждают. – Больно сделал? Грубо слишком?
Она сначала отнекивается, потом упорно качает головой, не хочет говорить. Я окончательно понимаю, что плачет она не от того, что ей было так же офигительно хорошо со мной, как и мне – с ней. Поэтому наседаю уже пожеще: