- Ага, - она все же, по-моему, чувствует облегчение, что у меня не было с Джесси. – Ну, так я тогда расстроилась все-таки... Не знала же... И мне стало как-то... странно так... и стало неохота что-либо делать... куда-либо идти... Пошла в парк и легла там на лавочку... да так и пролежала там до вечера... кажется, заснула даже ненадолго... ты ж знаешь, мне не привыкать... – смеется, опять смеется... сколько ж можно смеяться... – Блин, холодно ж было, воспаление себе заработала, знаешь? – толкает меня с шутливым наездом, - антибиотики, там... под Новый год... хреновато...

Уворачивается от моей попытки притянуть ее к себе, хоть как-то ее утихомирить... А ведь мне давно реветь охота, ревом реветь...

Это ж тогда Бахтыяров ее там видел, соображаю. Да, стопудово. Она лежала на той самой гребаной лавочке, на которой потом встретил Тину... И ведь сказал еще себе сам, что за ответом на вопрос далеко ходить не надо... что на той лавочке ответ... Да уж, знал бы тогда... Хотя что бы это тогда изменило... И вот скажите мне, пожалуйста, как теперь сказать ей про Тину? Она и так уже никакая...

- Да, что это я все не по существу, - всполахивается она. – Ведь я же не ответила на твой вопрос... В общем, похолодало резко, стемнело еще резче, там еще какие-то шастали... ну... ты же знаешь Эльзенбергский парк... Короче, пойду-ка я домой, думаю. А дома... а дома что-то тесно мне показалось... и взяла я стаканчик... и – об раковинку... ох, осколочков... Ну, а там – вопрос техники... Да ладно, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать... – восклицает, - я тебе лучше покажу... – несется голиком к мини-бару, не находит там желаемого инструмента, берет со стола шариковую ручку, голая, двигается по направлению ко мне, пританцовывая, проводит медленно стержнем по руке, от локтя до запястья, оставляя на тонюсенькой, прозрачной, бледно-синюшной коже голой руки длинную, жирно-синюю полосу один раз, второй, третий... Я гоняюсь за ней, по комнате, а она уворачивается, шарахается от меня с истерическим хохотом: - Хороша? А? И вот скажи мне теперь, Андрюш, вот стоит ли тебе после этого... со мной... нет, я конечно, понима-а-а-аю, у тебя, типа, планы и планы, Андрюш, оч-чень благородные и флаг тебе, Андрюш, в руки, но... слушай, а может забить? давай забудем все это, ну ты же видишь, ну куда тебе с такой, как я... а вдруг от меня дети дебилами родятся, ведь это ж нешуточное дело, между прочим! – кричит, словно силясь кого-то перекричать, а сама хохочет, икает от хохота, а по щекам хлещут слезы, - я ж не обижусь, я ж... все пойму... пусти... пусти меня сейчас же... – это я нагнал-таки ее, сгреб в охапку, приволок в ванную и окатываю теперь ледяной водой из душа, а она вырывается, ее колотит... Затем укутываю ее в большое полотенце, а она судорожно всхлипывает, дает уже послушно оттереть со своей руки пасту, а потом отнести и бережно уложить себя на кровать, в кровать. И обнять себя, и погладить.