Конде удовлетворённо кивнул, попавшись на удочку. Или сделав вид, что попался на удочку. Д’Арамитц же выслушал меня с таким же холодом, с каким и приветствовал. Он молчал. Тогда Конде сказал:

— Вы правы, шевалье, чудовищно правы. Мушкетёры в опаснейшем положении, из-за глупости герцога и его приближённых.

— Но мне то что делать? — спросил я, снова поворачиваясь к гугеноту. Слуга принёс поднос с кружкой и кувшином, но Конде жестом отправил его назад. Тогда слуга показал взглядом на кружку д’Арамитца, и Конде кивнул. Вот и поговорили. Слуга снова исчез в коридорах поместья.

— Вы ждёте от нас совета? — спросил Конде. Я кивнул.

— Не высовываться, — вздохнул д’Арамитц. — Приятель, это место слишком гнилое для вашего простодушного гасконского сердца.

Я повернулся к гугеноту, наши взгляды встретились. Анри не был дураком, алкоголем ему мозги не затуманишь. Он даже фанатиком не был, и всё же, хотел от меня избавиться. Мог ли он вести свою игру?

— И всё же, не думаю, что вы, шевалье, так уж простодушны, — улыбнулся Конде.

— Что вы имеете в виду?

— Собрали армию в своей Гаскони, тренируете их, вложили всё, что смогли заработать во Фландрии в это дело, — продолжал Конде. — Прямо-таки наш гасконский Валленштайн.

Моя карта «деревенского простачка», на которую я так надеялся, вышла из игры. Оставалось надеяться, что про сотню моих ребят, спокойно тративших неплохое жалованье в парижских кабаках, знал только королевский бальи Плерво. Я улыбнулся. Холодная маска на лице д’Арамитца по-прежнему ничего не выражала.

— Думаю, я смог бы взять любой испанский город с моими гасконцами, — я гордо вскинул голову. — И, признаюсь честно, охотнее бы вернулся во Фландрию, чем сидел здесь.

— Почему не вернётесь?

— Де Тревиль пожелал, чтобы я приехал. Вступил в ряды мушкетёров, но… — я замолчал, покачал головой, отвернул взгляд в сторону.

— Но? — Конде или искусно имитировал то, что во второй раз клюёт на мою наживку, или и впрямь верил именно тому, что хотел слышать. Я пока не знал, и играть приходилось осторожно. Клянусь, я чувствовал себя также гадко, как когда до войны (в моём времени) приходилось выбивать тендеры и государственные заказы. Круговорот вранья, денег и вечное «пообещайте мне то, что я хочу, чтобы вы мне пообещали, и может быть, я пообещаю вам, что-то взамен». Я улыбнулся, всё ещё не глядя на хозяина дома.

— Но теперь это не кажется таким уж благородным делом. Этот заговор, в котором был замешен герцог.

— Заговор Сен-Мара, — кивнул Конде.

— Я совсем ничего не понимаю, — сказал я. — Кто этот Сен-Мар и как де Тревиль вообще мог так поступить?