Еще одна важная тема — бинарные оппозиции. Хороши они? Или плохи? Как долго их стоит придерживаться? Когда они становятся дуализмами? Когда идеологизируются? Нужно ли начинать с них и переходить к чему-то еще? А как насчет двойных записей? Существует ли бессознательное? Есть ли бессознательные смыслы? Если у вас есть поверхность текста, то что происходит под ней, за ней? В рамках этого курса я недостаточно настаивал на важности критики репрезентации. А сейчас уже слишком поздно, но репрезентация — ментальный или концептуальный образ некоей реальности, которая, следовательно, находится вне этого образа, — была одной из тем, которые мы здесь обсуждали, и я бы сказал, что одной из связанных с ней контртем (но сегодня, как мы увидим, она заявила о себе гораздо громче) является идея имманентности. Что противоположно двухчленной системе? Что противоположно двойной записи? Отсутствие бинарной оппозиции. Когда всё располагается на так называемом плане имманенции. Всё имманентно. Нет никакого бессознательного. Никаких скрытых смыслов, которые нужно раскрыть. Нет диагноза, который надо поставить. Всё на поверхности. В каком-то смысле это старая греза — греза об имманентности в философии. Но, по крайней мере формально, это тематика оппозиций и их использования. Возникает ли одно из двух? Возникают ли два из одного? Всё это включено в тематику бинарных оппозиций.

Тогда, конечно, с исторической точки зрения встает вопрос о разрывах и разломах. Думаю, вся проблематика нового выходит из понятия разрыва с привычным и прошлым. В достаточной ли степени всё это теоретически осмыслено? Люди и в самом деле просят больше исторической теории, лежащей в основе интеллектуальной истории, которой мы занимаемся. Но это тоже часть так называемой классовой борьбы в теории, то есть движущие мотивы всех этих теорий — диагностировать, выслеживать, выявлять области, которые, как предполагается, являются не совсем «ошибками», но чем-то подобным. Вот почему столь полезно понятие идеологии.

Сегодня наблюдается возвращение идеализма. Это одна из тех вещей, которые можно сказать о последствиях рассмотренного нами периода. Раньше я думал, что последним идеалистом был Бергсон и что никто больше не будет называть себя идеалистом, и вот, внезапно, мы имеем возрождение Бергсона, а Бадью заявляет о себе как о платонике и говорит, что верит в идею. Конечно, в его случае речь идет о математической идее. Другие люди очень заинтересованы в идеализмах. Так что те виды философии, что интересовались субъективностью, были aufgehoben, преобразованы, подняты и превращены в новый способ осмысления идеализма — возможно, не старый, религиозный, духовный, но и не психологический, а некий новый, третий способ понимания концепта, и, так или иначе, это ощущение, что мы имеем дело с философией концепта, что мы смотрим не на субъект или объект, а на концепт, похоже, снова пробивает себе дорогу.