Я думаю, что все люди, которых мы читали, с их понятиями расколотых субъектов и отсутствующих причин, пытаются удержать бессмысленность, не позволяя ей полностью исчезнуть в собственной черной дыре. Но я бы сказал, что более интересен вопрос, связанный с политикой всего этого, вопрос об эстетизации. В какой степени возвращение эстетики — не просто возрождение некой мертвой ветви философии? Никто не интересовался эстетической философией в период, скажем, между Гегелем и Адорно, но повсеместное распространение эстетики создает для этой дисциплины совершенно иную ситуацию, и как раз поэтому эстетическая теория сама по себе не представляет интереса, ведь она больше не занимается чем-то отделенным от повседневности; она занимается всем. Так что это еще один вопрос, о котором вам следует подумать.
Бодрийяр говорит, что расширение эстетики не означает конца истории; оно, напротив, означает, что история никогда не закончится. В этом и состоит проблема конца истории. На самом деле, говорит он, вместо завершения истории происходит возвращение всего старого. Всё перерабатывается. Если хотите, можно перенести понятие образа на эту идею Бодрийяра, сказав, что сегодня мы наблюдаем не возрождение эстетической или этической философии — всего этого старья с философских факультетов; скорее мы наблюдаем, как то, что было сметено теорией, теперь возвращается в качестве некоего регресса или ностальгии. В итоге мы получаем образ всех этих вещей. У нас нет настоящей эстетической философии. У нас есть ее образ. В искусстве постмодернистская архитектура отказалась от эстетики модерна — Ле Корбюзье — и стала заимствовать свою эстетику откуда угодно. Так появились необарочные постмодернизмы, греко-римские постмодернизмы, африканские постмодернизмы. И вот, в завершение всего этого, мы получаем некий собственно модернистский постмодернизм, где постмодернизм наконец начинает подражать модернизму, с которым порвал, так что симуляция модерна возникает внутри той самой вещи, которая должна была его отменить; это немного напоминает Стравинского, который всю жизнь имитирует других, пока в самом конце не решает принять теорию своего великого соперника Шёнберга и писать двенадцатитоновую музыку. История уж точно не заканчивается, но она становится образом самой себя. В общем, таково ви́дение Бодрийяра. Я назвал бы всё это «постмодерном», но это, конечно, не то слово, которое употреблялось во Франции. В следующий раз мы рассмотрим более современные вещи.
15 апреля 2021
Envoi: теория после демарксификации (Латур, Мейясу, Стиглер, Ларюэль)