Возможно, я резюмировал идеи Дебора недостаточно строго, но, как мне кажется, он говорит о том, что конечной формой товарного фетишизма является образ, а значит, общество спектакля — общество образов. Так что всё это можно связать и с проблемами, поставленными в теориях фотографии, — проблемами следа, которые мы обсуждали несколько недель назад. Что это за странная вещь — фотография? То, что на ней изображено, уже произошло. То есть его не существует. Это фотография небытия. Однако это несуществующее неким образом существует, потому что у меня есть клочок бумаги, на котором оно изображено. Где же след? Каково его бытие? В некотором роде попытка теоретически осмыслить фотографию, вновь исчезающая с появлением фильма — фильм преодолеет эту проблему, — включает в себя теоретическое противоречие, которое мы не можем разрешить, но именно оно лежит в основе образа. Я бы даже сказал, что именно фотография порождает проблему образа, как если бы до нее у нас не было образов, а в каком-то смысле так и есть. Короче говоря, фотографический образ изменяет, усиливает или интенсифицирует основополагающую проблематику репрезентации.

В этом заключается основное отличие Дебора от Бодрийяра. Дебор отталкивается от товара и егопроизводства. Бодрийяр — от вопроса овоспроизводстве. Бодрийяр будет говорить о коде — о том, что производит реальность как симулякр, или копию без оригинала. Все предыдущие теории репрезентации утверждали наличие некоего оригинала, как и все предыдущие теории искусства, включая и теорию самого Дебора. Образ есть образчего-то , так? Когда-то это «что-то» было реальным — и, думаю, оба они не могут от этого отделаться: когда-то реальность была, а теперь ее нет. Что случилось с реальностью? Ну, кто-то ее сфотографировал, и с тех пор она нам больше не нужна.

Нечто подобное происходит и с товаром. Товар производится, но потом он превращается в свой собственный образ, и люди потребляют образ, а не саму вещь, как мы знаем из рекламы. Стоит только включить телевизор, и вы увидите, что автомобиль больше не имеет ничего общего с механикой: автомобиль означает скорость, счастливую семью, экзотический пейзаж, чудесный отпуск в неотчужденном месте. Вот что такое автомобиль. Вот что вы покупаете. Многое из этого происходит из идеи Торстейна Веблена о демонстративном потреблении. В американской социологии Веблен всегда считался чудаком, но этот тип мышления идет от него, и Бодрийяр бы с ним согласился. Здесь также чувствуется влияние Маклюэна.

Но главное для Бодрийяра — le code, двойная спираль. Двойная спираль производит вещь. Да, она кодируется в процессе, но сама по себе не существует. Есть только копии. Никакого оригинала нет. Теоретически осмыслять это может быть непросто, но весело, потому что всякое теоретическое осмысление будет не только парадоксальным, но и провокационным. Бодрийяр — одновременно поэт и провокатор. Это видно и по его статье «Войны в заливе не было». Знаменитая пьеса Жана Жироду, написанная во Франции перед Второй мировой войной, называется «Троянской войны не будет». Послы троянцев и греков решают заключить мир, но копье, брошенное одним из самых безумных троянцев, убивает грека, и Троянская война наконец начинается. У Бодрийяра, однако, война не начинается; он провокационно заявляет, что войны в Персидском заливе на самом деле нет, потому что всё происходит только по телевизору. На это вполне естественно сразу ответить, что погибли люди; это реальность. Первая война — война Джорджа Г. У. Буша, которая началась после того, как Саддам вторгся в Кувейт, — длилась недолго. Саддам быстро отступил. А вот последующая война, с которой так плохо справилось американское правительство, — это уже совсем другая история. Во Франции произошла большая перепалка по поводу этой статьи, поскольку все эти французские интеллектуалы одобряли войну в Персидском заливе. Почему? Думаю, из-за антиисламизма. У Франции всегда был свой маленький кусочек Ближнего Востока. Французский ориентализм восходит по меньшей мере к Наполеону. Об этом можно почитать у Эдварда Саида. Но интеллектуалы считали, что лучше подавлять радикальный ислам в любой его форме, чем следовать левым идеалам антиимпериализма, и это стало еще одной разделительной линией в демарксификации Франции и дерадикализации интеллектуалов. Но это уже другой вопрос.