Я вдруг вспомнила свои любимые джинсы и свободную футболку, которые носила на работе. Чёрт, да я даже платья не надевала на выпускной, а теперь мне предстояло научиться двигаться в этом многослойном саване в огромной влажности и жаре.

— Помоги мне надеть его, — попросила я.

Ана кивнула и подошла ближе, и я почувствовала исходящий от неё запах мыла и древесного дыма. Она положила платье на кровать и жестом показала мне повернуться спиной.

— Сначала снимите ночную рубашку, мисс, — сказала она терпеливо, и я поняла, что ей уже приходилось одевать больных барышень, которые не помнили, как завязывают ленты.

Я стянула тонкую хлопковую сорочку, оставшись в одной нижней юбке. Тело Элеоноры было худым, с выступающими рёбрами. Мои руки дрожали, когда я прижала их к бокам, пока Ана готовилась одевать меня. Это оказалось сложнее, чем я ожидала. Чужая одежда, непривычный крой и я понятия не имела, как надевать корсет и затягивать шнуровку. О том, чтобы правильно расправить юбки так, чтобы они лежали ровно, и речи не было.

Ана подала мне новую сорочку изо льна, ещё более тонкую, с кружевной отделкой по вороту. Я надела её, чувствуя, как ткань скользит по коже, а затем она взяла корсет.

Я никогда не видела настоящий корсет вблизи, только в фильмах и музеях. Этот оказался массивным из плотного хлопка, прошитого стальными пластинами, с длинными шнурками на спине и металлическими крючками спереди. Он был чёрным, под цвет платья, и пах воском и потом.

— Поднимите руки, мисс, — сказала Ана, и я послушалась, чувствуя себя манекеном.

Корсет скользнул по моей спине, и я ощутила, как холодные косточки упёрлись в рёбра, как стальной китовый ус надавил на живот, когда Ана начала затягивать шнуровку. Сначала мягко, потом всё туже, и каждый рывок отдавался в моём позвоночнике, заставляя грудь подниматься выше, а талию — сужаться до неестественных пропорций.

— Мисс, — сказала Ана, затягивая корсет на спине, — вы очень похудели во время болезни. Я затяну слабее, чем обычно.

Я хотела сказать ей, что в моём мире женщины дышат полной грудью, что никто не носит эти орудия пытки, но вместо этого я просто выдохнула и кивнула. Она завязала бант и одёрнула корсет, проверяя, не давит ли где-то слишком сильно. Давило везде, но я промолчала.

Затем Ана надела на меня ещё две нижние юбки — одна из хлопка, другая из жёсткого китового уса, чтобы придать платью форму колокола. Каждая шуршала и хрустела, добавляя вес, так что к тому моменту, когда она взяла в руки само траурное платье, я чувствовала себя одетой в три слоя.