Обут был Дед в кожаные же сапожищи старого офицерского образца. Они были по голень в грязи, как будто он пробирался сюда через овраги, а не чистым советским метрополитеном имени Ленина. Наша динамовская вахтерша ни в какую не пожелала его пропускать и пригрозила вызвать свое начальство.

– Куда к воде в таких чунях! – истошно кричала она.

– Иначе нельзя. Мы помоем ноги, – постарался успокоить ее я, а сам с брезгливостью и страхом взирал на дедову обувь. Логутников, опять-таки прищурившись, больно сказал, как хлыстом щелкнул:

– Просил ведь без челяди! – и она взяла и впустила. А Дед молчал, словно вовсе его эта перепалка не касалась.

Перед подходом к синей-синей воде, которую, один-одинешенек, наминал Полусотников, Дед, стоя, ловко стянул сапоги, но не оставил в раздевалке, а взял с собой, скрепив узловатыми пальцами обе голенищи. Логутникова мы оставили в буфете.

– Этот? – указал Дед.

– Ну-ка, сынок, пройди пару раз, как ты можешь. Как для папы с мамой пройди.

Полусотников надавил на воду, как мог. Дед покачал головой в шляпе.

– Сюда давай, сынок.

Он обернулся и, как будто это само собой разумелось, передал сапоги мне.

– Смотри сюда в оба глаза, сынок, – не обращая на меня внимания, произнес Дед.

– Вот тут, – он изобразил, как ладонь входит в воду, – ты по воде лупишь, а ее погладить надо, гладить… А вот тут, – и он покачал рукой, развернувшейся длинным махом, – ты от нее толкаешься, а ее ж надо рвать! Ну, понял?

Полусотников ошалело поглядел снизу вверх на этого человека, на сапоги в моей руке, выдавил «угу» и собрался уйти под воду. Только Дед удержал его:

– Сынок, ты спешить не торопись, твоего не убудет, а чужое нам незачем. Попей пивка-то, переспи с девочкой, а не с водичкой, сегодня не майся ей. Назавтра само покатит. Тут гладишь, а тут – рвешь.

И Дед ушел. Я даже не догадался его проводить. Только потом, когда Полусотников выиграл Союз и взял на первенстве мира тысяча девятьсот восемьдесят такого-то года, когда мы бойкотировали Олимпиаду, серебро, утерев нос всему спорткомитету и сборной, когда мой приятель-тренер преподнес мне действительно редкий подарок в благодарность за чудо, я разыскал старшего из Логутниковых. Мной овладела мысль найти Деда, пригласить его к нам на работу и уж по крайней мере передать ему заслуженный приз. Мне жить мешало, в меня не вмещалось, как же так? Вот я, в тренерском деле небесталанный человек, и к душе и к телу свой подход, свой глаз имею, и пользу приношу. Но тут гений! Что я рядом с ним? Тут гладь, тут рви, и все? А живет на задворках. Неправильно это. Не по мелочи, а мирозданчески неверно.