А Савинков – тот и не спорил. Жизнь, потому как, только началась, что ж тут спорить да втолковывать, где она теперь, его родина. Да и не объяснишь – никому, ничего, никогда. Потому как не словом, опять же, не-жизнь преодолевается. Зависимость от тяготения времени.
Кельн – Москва, 2004
9 мая
С самого утра в квартире поселилось солнце. Оно проникло в окно тонким лучиком, который искрился, искрился и, наконец, овладел всем помещением. А овладев, уже не желал уходить. «Что ж, уже разгоняют», – бормотал под нос хозяин, шаркая по паркету, собираясь, готовя себе нехитрый завтрак. Ход его мысли был связан с праздником, предстоящим через два дня, – в этот юбилейный год на парад в Москву съедется вся Европа, погода в столице не должна подкачать. Потому уже заблаговременно городские власти занялись расстрелом облаков, в прямом смысле слова из пушки по воробьям, на подступах к Подмосковью, где когда-то остановили немцев, – и дали захватить жилище свету так, что глаза жжет.
Настроение у Бориса Ефимовича Ганзи было, можно сказать, многочленное. Всегда перед этим праздником он испытывал такой подъем, как будто вымылся, хоть умирай в чистом, – подъем, гордость и одновременно испуг, как бы ни случилось что-то такое, что может омрачить, испачкать. Так и сейчас, в этот год, в этот май. Он думал: отчего испуг, – дело понятное, но отчего же такая гордость, как будто это он один одолел?! Но нет, дело не в том, что один, а в чем-то другом, как раз даже обратном. В соответствии единицы всему, а такое чувство у него ох как редко! Вот только в мае и пробуждается.
Но нынешний, будний еще день радости не сулил, только ожидание ее постепенно зрело в сердце. А пока предстояло неприятное, и Борис Ефимович собирался на дело, неизбежное, как лечение дырявого зуба. Жена перед отъездом наказала пойти в собес, при всех орденах, и не уходить оттуда, пока мерзавцы не вернут на место гараж. Так она и сказала: «Не оставляй рубежа, пока не вернут «ракушку», мерзавцы. Ты же ветеран, тебе положено! Президент вам все обещает. Так пусть хоть то, что взяли, вернет. После праздника вообще ничего от них не добиться. Иди при орденах и жди, пока не вернут!»
Жена вдруг отъехала к ее дочери в Германию, навестить внука, оставив его один на один с собесом.
Борис Ефимович опасался не одного собеса, он опасался Москвы. Жена пыталась приучить его к городу, только он старался избегать двора, очередей, незнакомых людей, – все не оставляло опасение, что кто-нибудь из этих людей выкинет какое-нибудь коленце, схамит, и станет неудобно жить, поскольку, так считал Борис Ефимович, счастливая жизнь и есть жизнь без хамства. Ведь если понимаешь человека, человеков, если с ними един в главном, то чего же хамить?