Савинков, видно, проспал долго, впрок, а потом полгода не спалось ему – и хоть не каждую ночь, но часто, приходила эта шепчущая женщина. Когда снег прошел, а за окном опять зазеленело, Савинков разглядел её лицо. Женщина ему не понравилась. Она была худая, молодая и, как показалось ему, легкомысленная. Танцы…
– Ты бы не ходила сюда, – сказал ей Савинков, – ты у меня душу вспугиваешь. Возьмет да улетит!
– Ой, милый мой, ты шевели, шевели губами-то! Глядишь, слова-то и выпрыгнут. А я терпеливая, я подожду.
Такое непонимание рассердило Савинкова – она всё не уходила да не уходила. Он понял, что давно не сердился. И когда он это понял, то догадался и о другом – раньше, до этого лежачего вагона, катящегося по времени из дня в ночь, из зелени в снег, а потом вновь в зеленую зелень, он как-то ведь жил! Там, в той жизни, были несколько женщин, было небо, по которому он плыл вниз головой, как поплавок, был магазин возле дома с гулким длинным коридором – там висел на крючке соседский велосипед, и Илья, возвращаясь домой, нет-нет да и крутил ладонью его шуршащее колесо – была даже с голосом тётки, да белесая девка, приходящая по ночам. Савинкову вдруг жутко захотелось жить. Жить так, как раньше, только совсем иначе. Теперь всё будет иначе – обещал он кому-то – только выпусти, выпусти меня из тесного моего дупла, отпусти из ствола моего. Напомни мне заново, как жить можно! А тот, вредный, ему отвечал: «Сам ищи, Илюша, сам! А я только объясняю».
За этим последовала странная одна ночь, когда Савинкову снилось окно. Большое окно, широкий подоконник с облупившейся краской. А за окном – лес. Сосны, сосны, уходящие в никуда их чубатые головы. И солнце, недоспелым желторозовым корольком закатившееся в щель меж землей и небом. Это был закат, но закат очень долгий – королек катился по вихрам замерших сосен с востока за горизонт неспешной размашистой дугой, будто снаряд, пущенный щедрой рукой небесного дискобола. И этой игры гигантов, этой жизни «по большому счету» невозможно было бы вынести, вместить в себя, если б не облупленный подоконник да не окно, что, как бинокль, уменьшало раскат мироздания до доступного и ручного и делало его чуть театральным, несерьезным – будто понарошку щекотали небо десятилетиями сосны. Савинкову во сне стало ясно – вот он и есть окно, и глубокие царапины на стекле утверждают степень соответствия. И ещё ему пришло на ум, что, может быть, человек – не высшее существо.
А низшее. Микроб больше может поддержать мироздание. Микроб, или дерево… Потому как человек – он лишь рукотворен, а не творец, и пальцы его грубы, и связь его с миром посредственна, потому что опосредована, нет у него дара всеобщей связи. Не дали. Родня, собака, друзья… Всё. Свой круг. Ха. Окно-бинокль. Обращающее в себя. А мир – он на тонких ниточках качается. Там главное – паучок, слабый, махонький, да ведающий, как узелок завязать-развязать. Вон он, между форточкой и солнцем шустрит… Чем больше ты привязан, тем меньше ты можешь. Но тем больше можешь влиять. А ежели не спешить, если работу эту паучью, малую да точную, помножить на бесконечное время заката… Да просуммировать по всему пути, пройденному корольком по приглаженным вечерней влагой вихрам…