С каждым опусканием молота всё яснее и яснее становилось существо связи между его жизнью, его Родиной и его душой. Даже не связи, а единства, исключающего категорию времени.

– Не иностранец я, милые. Русский я. Савинковы мы, – приговаривал он, рассаживая да раскладывая вокруг себя пятипалым тёплым обухом набежавших во множестве невесть откуда казачков, – Савинковы. Дерево такое. Порода такая есть.

В больнице, как и в поезде, было много-много людей, и все они лежали да сидели поблизости друг от друга. Только на столиках вместо водки стояли банки с бульоном да бутыли с водой. Савинкова удивило, когда он открыл глаза, что за окном, куда смотрели глаза, падал серый снег – вроде, ехал-то он из Ростова по зелени. Да, задержался.

– Ничего, милый, ничего. Теперь худого не будет, на поправку пойдешь, – говорил над Савинковым старушечий голос, но кому он принадлежал, Илья разглядеть не мог, как ни старался повернуть голову. Шея была деревянная-деревянная, такая деревянная, что он вспомнил, как боялся деревьев, вспомнил тётку – она, видно, и говорила. Точно, её это голос. Может, он умер, а? И превратился в дерево? Может, тут всегда идёт снег? И морозно, как в холодильнике?

От этой мысли стало хорошо и покойно, но вскоре появилось сомнение – а что людишки эти лежачие, что пассажиры эти тут делают?

– Вот, видишь, как на родину-то вернулся? – продолжал голос. – Судьба. А хорошо и так, а то кто знает, как бы с тобой там повернулось… А тут прорастешь заново. Как дерево. В родной земле. Дохтура обещают, к весне встанешь.

Потом, когда стало темно, Савинков понял, что голос был не тёткин, а его дядьки, но просто похожий голос. А, значит, его дядька – это, по сути, та же тётка, если не видеть лица. И вот так и должна восприниматься жизнь по голосам да по сектору света, попадающего сквозь дупло в стволе. В обобщении. Дядька, тётка, ты сам – ветки одного корня. Савинковы. А, может быть, вообще все – один корень? Но тогда зачем рождаться и жить? Быть «самим»? Ему очень хотелось додумать это и даже спросить у кого-нибудь. Ночью у его кровати кто-то сидел, он чувствовал это, слышал незнакомый женский шепот, который убеждал его, что он скоро окрепнет и тогда-то и ночи конец. А он всё хотел узнать, зачем рождаться и жить, если все к одному корню.

Да только она его не слышала и всё повторяла да повторяла:

– Ты не бойся, большой человек, я тебя не брошу. А то и пойдешь ещё, вот увидишь! На танцы пойдём.

А он и не боялся. Лучше б не шептала, лучше б ответила. И не прикладывала бы к его лбу прохладное и влажное.