Вот тут, прямо на месте, утерял Савинков охоту к питью. Не из охоты пожить подольше – и так-то сколь долго, о том говорили уже, а из гордости, что ли. Собака может, а он-то что же?

– Сдал ты, Илюша, сдал. На родину приехал, а как не родной. Жениться тебе пора. А то вырождаешься – смотреть больно, – огорчался дядька. – Давай хоть по малой, ну хоть по 150.

– А ты вот мне скажи, Алексеич! Родина… Вот коли б жил ты вечно – нужна бы она тебе – Родина?

– Ишь какой… А с чего это – вечно? Решил, раз завяжешь, протянешь дольше?

– Не, дядька, ты не путай, я сам путаный. Вот, думал, умирает человек – так останется что? У кого душа останется, а у кого, значит, Родина. Как гусь на блюде. Нет, как пенек, где зарубку о нём сделают, чтобы вспомнить-помянуть потом, мол, значит, жил, вроде, такой-эдакий. Не безродный, значит, а в общаке. Ну а коли вечно жить, то зачем она тогда, Родина?

– А где ты ещё нужен-то, чумной? Вон ты на Москву подался, к нерусским, а теперь что? Нет, Родина – это чтоб понимали тебя. Ну и поминали.

– А как же ты меня поймешь, дядька? Может, я другой, а? Я вот ещё о чём думал. Родина – как мёртвое море. Знаешь – засну и вижу: море из мёртвых душ. Скрутились друг с дружкой, сплелись, как в сундуке тряпье старое – не расплести. Вместе все. Так, не родившись, и мрем туда. Как в ил.

А душа – она дерево, ей свободу надобно, ей от родины только освободиться – и заживет.

С тем и разошлись до утра. Дядька обиделся не на шутку, обозвал Савинкова с досады «иностранцем», пригрозил, что предстоит тому ещё одуматься, да только поздно будет, да ещё тетку помянул: «Вот, – крикнул, – знаю, откуда червоточина-то! От неё, бабьей породы»! К утру, правда, оттаял.

– Ты, Илья, приезжай сюда, не дури. Я ведь Савинков тоже, от пяток, как говорится, до черепной крышки. О жизни-то и я думал, не ты один. Но вот только скажу – не сдержусь. Про водку – оно, может, ты и прав. Бесова вода – и без неё протянуть можно. Но вот только про родину да про душу – зря ты так повернул. Годов-то мне уже… И все здесь. Выходит, по-твоему зря, что ли? А годы – их кто сочтет? – Дядька оглядел Савинкова с головы до ног строгим испытующим взглядом, как мальчишку. – А ты говоришь, жизнь. Я так мыслю.

Из источника вода истекает, там её хоть по каплям считай. А потом в реку как распахнется – там уж не разберешь, где что, откуда да сколько. Потому как растратил ты, может быть, больше, чем обрел. Вот и иди обратно, сообщай, что разбросал по пути, растеряха. Или вот попробуй обратно, вспять пусти, вновь в землю её, эту воду, как в горлышко, влей. Туда, откуда она проросла худосочным ручейком. Разница тут есть – жизнь обратно пустить можно – если перед самой-самой смертью. Вот и этот рассказ, о Савинкове, может, от конца к началу читать-то сподручней…