Значит, мысль освобождает от физики. Человека. А вот взять собаку? Или дерево? Может, чем больше её, мысли, тем меньше физики? Вот тут, может, самое четвертое измерение и скрывается? Длина, ширина, высота – с этой-то байдой всё понятно. А четвертое – свобода. От физики.

Савинков думал. Может год, может – пять. Учебников физики натаскал себе, в четвертое измерение полез. С Эйнштейном спорить. Нет, права была тётка… Вот, говоришь, время! А спорил с Эйнштейном-то! «Так, – говорил про себя, – мыслю: время – это для грузов неодушевленных. А для одушевленных – мысль. Вместо времени. Чем больше мысль, тем больше свободы от времени. И от физики. Вот как!»

С Савинковым в Москве уже не пили. Тяжко с ним пить стало. Вроде, тот же мужик здоровый, а как чужой стал. Муть в нем какая-то появилась, сидит, молчит, а в глазах муть эта, заумь. Народ, он на такое чуткий.

– Отстраняешься, Илья! – как-то сказал ему на работе начальник, отставной майор.

– Отстраняться – не сторониться, – отвечал Савинков, но майор настаивал – «Отстраняешься!» – и хмурил брови.

Второй раз Савинков отвечать не стал, а только взял за свой счет да и в Ростов. Был март, Москва чавкала снегом, но в поезде было душно и вскоре запахло родиной. Казачки-соседи хрустели солеными огурцами и смачным репчатым луком, да поругивали жидов да «чехов». А как же, март ведь, весна!

– Абрамыч, – говорили, – чехов-то пробашлял, о! А теперь самому – кирдык, вот мы, теперьча, у чехов вшей-то погоняем!

– Не, куда. Москва продаст, те говорю, что рупь даю.

– А и то. Ого, ты лей в аккурат, а то расплеснешь. Чай, не из крана добро-то.

Савинков прислушивался к стуку колес и к этим покатым чехам. Пить не хотелось и, даже того больше, возникла, возможно, впервые в жизни, грусть – грусть от мысли, что Родина – это не само по себе, это не одна кожура, но и мякоть арбуза. С косточками, с гнильцой. А косточки – это вот он, да они, казачки эти. И скучно. В Ростове Илья намеревался пробыть с неделю. Но вышло иначе. Прямо с вокзала он направился к дядьке, троюродному брату отца. Он уже подходил размашистым шагом к дому, когда на него, навстречу, бросилась огромная псина. Савинков уже собрался бить зверюге кулаком в нос – мало чего у неё, у зверюги, там на уме, да и времена такие – но признал в ней выпивоху-Карата.

«Это ж надо, жива ещё тварь-то! Тогда ведь в летах был, а годов сколько прошло, ух! Да к тому же дог. У догов этих вообще век короткий. И цирроз его, кобеля, не взял…».

– А он, Илия, пить-то бросил. Оттого и тянет лямку-то. Долгожитель, – объяснил хозяин Савинкову и похлопал Карата по холке, успокоил, мол, свои идут, свои.