Вот после этого произошла в Савинкове какая-то подмена. Будто шестеренка, сто лет как ржавая, вдруг в нем провернулась – стало ему чудиться, что он не один на Земле. Будто ходит за ним следом кто-то. То призовет, поманит, а то и вообще, молча. Раньше были только он да Родина, а теперь ещё что-то вклинилось и стало оттого ещё тяжелее – вроде как уже и не русский стал, а какая-то помесь подпорченная.

Много раз снилась ему тётка. Она бродила по березовому худенькому пролесочку, туман застилал её ноги, но Савинков знал, что она обута в мягкие тапочки. Тётка то улыбалась, то морщилась недовольно, когда постукивала по сырым стволам клюкой. И всё приговаривала – либо пьють, либо выкинут чудь. Чудь. Пили бы уж лучше, ах ты господи.

А сам он, Савинков, был деревом. Только не березой-девкой, а другим, с мужским нутром. Он отвечал тётке, поскрипывал на ветру ветками – врешь, тётка, есть душа-то, есть. Но она не слышала, только постукивала да простукивала, как старая докторша пневмонию в легких. На том сон и заканчивался.

Да, между снами была у него женщина. То ли год, то ли пять. Поселилась у него, пожила, да и пропала, как сон – зимним вечером одела шубу свою из зайца да ушла в снег. Снег был тяжелый, вязкий – запомнил Савинков. Вместо прощания женщина сказала – всё в тебе хорошо, Илья, не бьешь, в душу не лезешь, как в срамное место, и мужик ты сочный, ей богу. А жить с тобой – что камень в гору тащить. Затаившийся ты. Как и не живешь, а только ждешь, когда же жизнь начнется… И хрень эта вся английская – как с нерусским спишь.

– Ты погоди, – вырвалось у Савинкова, но было уже поздно. Из такого снега кто ж вернется?

Английский-то вот к чему – после той поездки в Ростов да после ночи с догом принялся Савинков отчего-то за английский. Сидит дома после работы да учит. А на кой хрен – и самому невдомек. Но это так, к слову.

Да, позабыл совсем! О слове-то! Мало ему английского, так он, бывало, придёт, ботинки только скинет в прихожей, и прямо в куртке своей кожанке к окну. Встанет да смотрит, как там люди ходят. Считает – сто налево прошли, к метро, значит, а направо, то есть к магазину – аж триста. Неравновесие выходит. Вроде приливов и отливов. Как луна – значит, к магазину прилив.

Стал Савинков думать о законах жизни, но это выходило с трудом да со скрежетом. Материя – она, понятное дело, по законам физики живет, и никуда ей не деться. А человек? Человек – иное. В человеке что главное? Сколько прожил да сколько родил, так? С точки зрения биологии да статистики. Ну ведь так? А ведь и то, и другое от него самого зависит. Потому как мыслит. Вот он, Савинков, ежели б не мыслил, до ста лет бы прожил, порода у них опять же здоровая. А ему, гляди, скучно. А уж детей-то – ого-го сколько. В потенции-то! Коли б не тоска эта нутряная да раздумчивость. Потому что опять же вопрос – а зачем?