Потом снова усмехнулся:
– Тут гражданин залог желает внести, так что не тяни резину.
Петухов, услышав про залог, бросил сигарету и поспешил к Бугрову.
– Да, крепко тебе наварили, – сочувственно сказал капитан и похлопал Лешу по плечу, когда тот поднялся. Но Бугров не понимал, что он говорит, и обернулся к сержанту.
– Вишь, кто-то тебе в нос наподдал, вот ты задом в него и въехал. Так и пой, если гаишники к тебе вдруг пристанут. И хоть сотню себе оставь, – тихо, но отчетливо выговорил Колдобин, и Леша вновь порадовался, что слышит его. Он извлек портмоне, достал оттуда доллары и протянул капитану. Тот, не считая, зажал их в кулаке, похожем на красную варежку, и напутствовал Бугрова на прощанье.
– Осторожнее надо ездить.
– Я в театре был, – неожиданно решил поделиться Бугров, но не с капитаном, а с сержантом, – там Лопахин чуть не упал.
– И правда, контуженный. Вот почему я, Колдобин, с тобой в наряд не люблю – ты всегда таких находишь. Как ты, – не сдержался Петухов.
– А от тебя рыбой всегда воняет. В машине сидеть невмоготу, – вдруг окрысился и Колдобин. Он припустился за Петуховым и словно вознамерился клюнуть его в самую макушку, сверху вниз. Страшно было наблюдать эту детскую ссору вооруженных автоматами ночных ментов, но бояться было некому. Саныч уже плыл к «Газику», а Бугров и не слышал, и не смотрел на них. Он тщетно искал в кармане ключ зажигания и думал о том, что сейчас осторожно поедет к Лене, и она вылечит ему голову. А он расскажет ей о странном, похожем на цаплю менте, о несчастном Гаеве и о его счастливом «Жигуленке». И о том, что они поедут в Египет и пойдут в театр. И о девочке в очках. И о том, что он, все-таки, не зря родился. Вот такой, как есть. Большой, битый, дурной. И она поймет его. Она подтвердит, что он, Бугров, ей нужен. И вообще нужен.
Порыв ледяного ветра забрался за ворот, обжег шею. Леша поднял глаза. Над Москвой стояла зорька, небо вдалеке было темно-розовым и по этому далекому розовому морю бежали, торопились на запад острые черные облака.
Кельн-Москва, 2001
Братья Асакура
Мастер Кобе Асакура получил известие о тяжелой болезни старшего брата Абе Асакуры из Кадзуно. Он подозвал к себе старшего ученика, Такаши Шото, провожавшего его на перроне вместе с тремя другими избранными учениками, дал ему поручение в отношении занятий в его отсутствие, и, мысленно проведя ладонью перед глазами, смыв с внутреннего лица пыль повседневного, оставленную на плечах семпая, зашел в поезд, направляющийся из Осаки на север.
За бесшумным и наполненным движением ладони, справа налево, едва не касаясь поседевших кончиков прямых, как иглы, ресниц, стояло десятилетие труда, который мастер Кобе приложил к постижению каты Утау Кото Кен. Эту кату он трактовал как древнее послание, идущее от предков через его жизнь к будущей Японии. Семпай Такаши Шото – прилежный и внимательный последователь Кобе Асакуры, преуспел в следовании учителю, и жест мастера значил больше, чем просто согласие – он содержал высокую степень доверия к последователю и больше этого – смирение рядом с великим Учением.