Напротив, ему стало хорошо, очень хорошо, как будто он после холода попал наконец, в давно желанную, нежно журчащую воду, теплую как раз настолько, насколько просило тело. Или его душа.

Он бы упал, если бы не родной «Ауди», подставивший хозяину свою темную спину. Упершись в эту спину, Леша что есть силы кинул в лицо врагу монету, рассекшую ребром воздух и попавшую быку прямо в глаз. Тот закрыл глаз обеими ладонями и на миг присел на корточки. Этого мига Бугрову хватило, чтобы упасть на быка сверху. «Конец тебе, боксер». Леша уже знал, что теперь-то не упустит, задавит. Тело работало, боролось за жизнь, руки в замке сминали врага, лишали его воздуха, крошили тисками хрящи, но сам он не испытывал злобы. Он слушал звоны и, помимо кислоты, отчетливо ощущал вкус вишни.

Все-таки появились менты, оттащили Бугрова и извлекли из под него полумертвое мятое существо. Леше надели наручники и посадили на холодную мокрую землю, спиной прислонив к колесу Серого.

– Петухов, глянь, чего там второй так охает? – прикрикнул краснорожий щекастый капитан, оглядывая поле боя с видом полководца, – и гляди осторожно. Может, где пушка валяется…

Маленький востроносый лейт поправил висящий на шее автомат и нырнул за «Мерс». Длинный перестал стонать.

– Не, Саныч, типичный ДТП. Борова берем, тачки ГАИ оставляем, а по этим доходягам люди в белых халатах плачут.

Петухов несильно пнул ногой колесо, поддерживающее Бугрова.

– Ну так вызывай дорожников. А этого тащи в машину. Колдобин, – вновь подал голос капитан, – ты чего там телишься? Дышит твой отморозок? Ну так пускай сам отлеживается. Проверь по карманам документики и дуй сюда, а то что, Петухов один этого мамонта волочь будет? – Он кивнул на Бугрова.

Колдобин, высокий, сутулый и какой-то потеряный, как старая подмерзающая птица, направился к Бугрову и наклонился над ним.

Леша не слышал того, о чем говорили менты. До него начала доходить боль, которая разрасталась и множилась, идя от основания носа и от уха по всей голове. Как будто этих болей было много и похожи они были на вязкие жидкие массы, вроде мазута, вытекавшие сразу из нескольких дыр. И еще Леше было жаль. Не чего-то определенного, а вообще. Жаль. Жаль раздавленного листочка. Жаль евреев, исходящих из Египта, как его боль – из черепа. Лену жаль. И очень жаль себя. Он не плакал, но из широко открытых глаз падали на брюки крупные теплые слезы.

– Саныч, смотри, очки нашел, – Петухов поднял с земли очки. – Вроде, хорошие. Может, этого? Этот поумнее выглядит.

– Твои, что ли? – лейтенант, как и Колдобин, наклонился над Бугровым.