Теперь ответ: есть такое математическое преобразование, инверсия. Инверсия внутренность круга переводит в бесконечность пространства, выворачивает наизнанку во внешнее. Я представляю себе крохотный-крохотный круг живой души. В черном поруганном теле еще живой «шахидки».Бесконечна вокруг крохотного шара ненависть, равная смерти. И только один способ осуществить жизнь, волшебством нескольких сотен секунд вывернуть наперсток души в океан жизни. И уйти от власти властелина-инструктора.
Вот почему она торговалась перед тем, как отправиться в последний путь и передать нам свое послание об огромности крохотной души, отраженной в глазе-бинокле нового математика. Мы услышали его благодаря смерти.
* * *
Как – не знаю, но меня разыскала та, чей рассказ я выпустил в мир без правки. Без своего «не я». Он такой единственный, я запомнил.
Та, чей это рассказ, получила за него премию. Уважаемую, международную. Она написала, что никогда у нее не было такого редактора. Она узнала, что я пострадал из-за нее. Она приглашала меня работать. Над ее текстами. Что-то приписала про связь частичек света. Я согласился. Из любопытства. Я ведь так и не читал тот ее текст. Я поставил ей два условия. Первое: никаких текстов по пятницам. Второе: узбечка-дочь получит рекомендацию. Куда? Сам не знаю, куда. Туда. Туда, куда многие хотят. Разберутся.
Зато она мне сообщила, по секрету, что заметка, та, в тот же номер, та, что про жизнь женщины – это тоже она. Странно. Знай я это тогда, прочитал бы ее рассказ. И уж взялся бы за него с рвением хирурга. И… Не было бы ни премии, ни встречи, ни счастья. Вот ведь они какие, эти связанные частички света.
Кельн, 2005
«Вишневый сад»
В Измайловском парке по асфальтовым дорожкам гулял сухой злой ветер. Он гонял с места на место ржавые листья, присвистывал, залетая под гнутые крышки зеленых пустых мусорных баков, отвечавших ему стариковским скрежетом петель, задувал холодом под воротник, заползал в рукава куртки, настойчиво жалил щиколотки.
– Ну что, не замерзла? – спросил свою спутницу габаритный мужчина, одетый явно не по погоде.
– Нет, не замерзла. Дай хоть воздухом подышать… – девушка говорила тихо, но любому постороннему прохожему стало бы ясно, что она раздражена. Правда, прохожих не было, а мужчина лишь посмотрел печально на пустую дорожку и на скребущийся об асфальт кленовый гербарий.
– Смотри, как евреи из Египта, – он указал на убегающие из под ног листья.
– А у нас Ленка Чернова в Штаты уехала со своим евреем, – оживилась девушка. – Скоро все девушки наши разъедутся, – продолжила она то ли в своем частном, то ли в более общем смысле.