В Ростове, у дядьки, в первую же ночь пришла ему в голову совсем чудная мысль, что не в душе вовсе – свобода от времени, а совсем даже напротив, в мозге. И не будь этого вот грецкого ореха, этого тикающего механизма, пишущего собственные круги по своему собственному циферблату, и всё сбивающего с панталыка, плыл бы он по времени на душе-лодочке в полном соответствии с приливами и отливами. И время – это море, оно же и Родина, не из мертвых недодуш состоит – они лишь на дне рифами-кораллами под ним проплывают – море это – это его жизнь, только прочерченная до бесконечности во все четыре стороны. Родина – это он, Савинков, сам, только не сегодняшний, а весь. Весь-весь. От утробы до самой своей смерти. Вот оно, – осознал Савинков слово, которое когда-то слышал – вот оно что, «целокупность». Нет, нельзя без корня, но ещё страшнее совсем без времени. Сунул в карман ладонь – а там пусто, ни минут, ни дней, ни лет.

– А в чем супротивность-то? Противоречье в чем? – силился поутру понять дядька. Снова сердился.

– Чем ты лучше нас? Мы корни, а ты ствол? Так, что ли? От нас свободу ищешь?

– Да не знаю я, Алексеич. Хочу знать, зачем жить мне.

– А хочешь многого, вот! Все мудришь, мудришь, а может, оно затем и нужно, чтобы просто так. Твой отец тоже, думал, думал, так всё и продумал, только Настасью, мать-то твою, сморил. А я ничего, живу. Значит, нужен! Без нас здесь кто жил бы? Вот то-то, дыра. Не чехам же отдавать.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему б не чехам? Пусть мучаются.

– Ну ты… – не нашелся даже дядька и вконец осерчал, – «иностранец». Иностранец.

На обратном пути, в поезде, казачки хрумкали огурчиками, лучком да чесночком, чмокали, вливая в себя водку, пиво, вино.

– Погоняем вшей у чехов-то! Путин-то теперь с германцами порешили, всем чеченам да еврейцам – хана.

– Ох, обманет Москва-то!

– Да ты лей-наливай, а то заболтался. Эй, отец, ты чего бровь хмуришь? Аль выпить не из чего? Не пьешь? Не русский, что ль? Иностранец? Это какой-такой? А говоришь, как русский. Что? Русский иностранец? Чего ты там бормочешь непонятное? Мутишь-то чего, отец? Отвечай народу, продаст Москва-то Родину?

Савинкова смешили эти мужички, эти усатые сердитые парни. Забавляли их быстрые пустые вопросы. Ты, милый, подумай сперва, потом спрашивай. Что у тебя самого за родина – та, что внутри, или та, мёртвая, что у всех одна? Так и сказал – у тебя, милый, у самого что за родина?

– Дерзишь? Может, ты не иностранец? Может, ты и сам «чех»? Предатель Родины? Мы таких иностранцев…

Савинков давно не дрался. Вот как бросил глухо пить, так и не дрался. А тут – как родное вспомнил. Разгулялся на казачках – аж от души отлегло. Порода такая – не кулак, а молот паровой. И бьет без спеху, да без промаху. Опять же, наследство. Про прадеда-Савинкова ещё говорили – к Ефиму ближе руки не подходи, у него не кулак, а ядро. Кабы не дубьем, не забили бы.