Савинков понял, что понял во сне самое для себя нужное – что будет не так, иначе, в его новой, настоящей жизни, к которой он почти готов, потому как он, как и дерево, на самом деле растет от кроны к корню. Если смотреть от момента смерти. И вот при достижении этого корня она, настоящая, и начинается. И в ней не будет боле одиночества души. Вот с чего тётка-то всё по лесу бродила. Тётка с ними-то, с деревами, одна душа. Ага… А он хоронил-то себя, других чурался – видать, не зря – не то бы вышло, не то, не готов был. Потому как у деревьев, у всех, он точно знает – основа общая, Земля. А борьба видов – до такого только Человек мог догадаться. Такой же холодный и одинокий, как тот Илья Савинков, бывший. У всех. Всё у них связано. И тётка. Бедный его дядька, боящийся вспорхнуть с Родины. Девка белесая, присевшая к нему на плечо, как синичка. А и то верно – не на плечо, на подоконник присела.

Ну, жить так жить. После того Савинков пошёл. Ходил он быстро, бочком, осторожно переступал с пятки на носок – но и спешить ему было незачем. Белокурая доводила его до пролеска и шла за забор, раскачиваясь в бедрах, к больным-болезным, а Савинков на скамью, а то и вообще на землю, если сухо да тепло, лицом к деревам, и ждал её возвращения. У него возникли свои дни, от ухода её до возвращения. И за такой день, в ожидании белокурой, многое происходило – и всё по разному, но в одном направлении: в ясности, зачем жить. Как жить. Как передвигаться по бесконечной дуге заката одушевленным корольком. И не менять, а поддерживать. А когда она возвращалась, а когда наступала ночь, тогда все краски ясности смывались в одно пятно, тогда все же мучила его досада, что не может он всего, чего хочет, и никак уже этого ему не изменить. А она гладила его по лицу и орошала его теплыми крупными слезинками: «А мне другого не надобно. У меня всякого было, а вот ты – жизнь моя, тихое мое счастье». И становилось хорошо. Как сухой земле дождь.

Сперва ещё в больнице, а потом и в городе Савинкова часто узнавали, кивали друг другу головами и шептались: вон Савинков-иностранец. Эхе-хе. Вот ведь, на вид калека, а бабы все ж одно в самое ядро, в корень глядят. Эхе-хе.

А дядька – тот рад был-радешенек, хоть и серчал. Всё частил: сейчас набалуешься, а как огомонишься – жить у меня, Илия, будешь. А как помру – если доживу до такого – так будет хоть на кого хозяйство оставить. Не «чехам» же оставлять… Родину доверю тебе. Мужик. Тебе можно оставить. Жила у тебя есть наша. Савинковская. А то и не умру совсем – тебе заботы меньше.