– У тебя был такой легкий характер! Я и замуж пошла за твой характер. Нельзя так поддаваться болезням. Мужчины склонны замыкаться на своих недугах. Только женщины обязаны излучать жизненный свет до самой могилы, даже из нее! – сердилась она.

А он про себя соглашался с ней в том, что женился на ней в столь зрелые годы, женился, бросил свой город, свою жизнь, – ради ее смеха. «Искры ради сгорел», – раньше шутил он. А теперь вдруг она перестала корить его. Первый раз перед 9 мая она покинула его. Он понял, – однажды она оставит его навсегда. Нет, не будет никакого хамства, но она оставит его и станет все дольше и дольше гостить у дочери в Германии. Ее слова «ни шагу назад», – не просто слова.

Борис Ефимович, вздохнув, остановился на пороге, щурясь больше, чем того в самом деле требовало разыгравшееся солнце. Уходя, он оглядел квартиру, как будто искал, что же забыл, хотя знал, что в собесе ему ничего не надо, даже паспорта. Наконец глаз наткнулся на портрет его сына. Это был единственный его портрет среди множества фотографий ее дочери. Он никогда не говорил с ней об этом, да и как сказать, ведь квартира ее, во всех отношениях. Не говорил и старался не думать. А сейчас понял: разве у него, кроме квартиры жены, есть еще прибежище, конура, крыша, где укрыть старость? Подумал, – и огорчился.

Улицы в предпраздничный день были выметены и пусты. Люди постарались разъехаться по дачам за огородной пользой, подхваченные коротким первым ветром весны. И в собесе никакой очереди не оказалось, так что Борис Ефимович сразу зашел в кабинет, совсем не ожидая простоты осуществления этого акта. Обычно в присутственных местах у жены каменело ее красивое еще лицо, нижняя губа выпячивалась, и он ее не любил в те минуты. А тут он один встал перед сотрудницей и попытался сам построже выпятить губу, но губа оказалась бесчувственной.

– Что вы, дедушка?! – напугалась секретарша.

Борис Ефимович произнес свое требование, которое столько раз повторял, что заучил последовательность слов наизусть. Но из-за одеревенения губы вышла какая-то белиберда.

– Вы присядьте, присядьте, что вы так разволновались? Хотите, я вам георгиевскую ленточку завяжу? – зачастила девица, нащупывая ленточку и оглядываясь в поисках графина с водой, которую они тут держали для впечатлительных посетителей и для поливки цветов.

Он посмотрел в ее круглое, ученическое лицо, удивившись, зачем ему еще и ленточка. Показалось неудобным вот так, при всей выкладке просить за какую-то железную коробку, ему и без того не слишком нужную.