+ verknilpfte photonen — связанные фотоны (нем)

Бог

Я Бог. Я придирчив, но плохо слышу. До меня доходят только высшие слова. Физический мир очень сложен, а я столь же прост. Как глухота. Я сердит на женщин. С них я спрашиваю. Они рожают. С мужчин спрос меньший. Женщине я дал познать полноту творения и связи в нем. Ей дал средство противостоять пустоте и скуке. Властью моей над миром тонких материй я поделился с ней. Я поделился с животным главным моим творением – словом, и от женщины ждал бережливости. И любви к моему дару. Слово равно безвременью. Но она позволила разделить слово языками, многократно умножить и преломить зло. Я перестал слышать. Мне нет дела до вашей крови. И до печали тоже дела нет. Мне есть дело только до слова. Вы сами, сами, сами должны вернуть мне мое творение. В радости, тонкости и чистоте. Мое слово – очищенным от метаний лживой любви. От случайности, против зла которой я и веду непримиримую войну. Женщина, победи мужчину. Одолей. Я не дал тебе силы над мужчиной, но я дал тебе власть над ним. Но ты не поняла цели моей широты. Ты не умеешь использовать власть, как власть для цели. Ты познала ложь гордости, ты гордость обратила против любви, и я сердит на тебя. И я вижу, как ты терпишь поражение, и как не вернешь мне слово мое, подарок мой, и не помогу тебе. Только солдатские матери. Они избавлены от гордости, ложной любви и скуки. Они… Потому их больше и больше. Ими я, хоть сержусь на тебя, но все же помогу тебе. Солдатские матери… И еще те, которые тоже знают о связанности частичек света любовью. Это мои пророки. Мои пророки любви. Я помогу им быть услышанными. Увы, вы, люди, умеете слышать только после смерти.

Солдатская мать

Я солдатская мать. Лечу в Ростов. Счастье. Счастье не белое. Не розовое. Счастье черное. Сын ранен. Средней тяжести. Двух пальцев теперь нет. Левая рука. Левая. А он обычный. Правша. Это счастье. Слова счастья – сын жив. Слово. Мне не нужен их Терек. Мне не нужна их черная нефть. Пусть уходят. Мне нужно, что сын…

Много войн. На роду черно от счастья. Счастья больше, чем хлеба. Сестра права. Наш прадед на японской потерял руку. Левую. Его сына потравили немцы. Мой отец отморозил ногу на финской. Ее – обгорел на Курской. И все дотянули до старости, ничего. Сестра говорит, и мой проживет. Но что же под ложечкой так сосет? Что же? Что там? Что он там наделал в этой Чечне? Мне, солдатской матери, это должно быть важно? У кого спросить? У батюшки? Спрашивала. Черное счастье. Потряс бороденкой, и наставил мать. «Грех сомнением искушать веру в правду! На нехристей сын пошел, на нехристей. Женщин наших порочат, стариков наших с базаров гонят, юнцам в губы белую смерть вдувают!» Усовестил меня. А я разве о том спросила? Я что, на рынки не хожу? Сын у меня милиционер, мне ли не знать, как там… Только можно ведь и иначе посмотреть: за грехи наши чеченец нам послан, за слабости наши теснит. Только я и не о том спросила. Не о том. Я, солдатская мать, могу ли делить сердце между сыном и его обиженными? Им обиженными? Между ним, родненьким, и его грехами? Знаю сердцем, нагрешил он на той земле, мог он нагрешить. Но в сердце не должна ли я только лучшего его пестовать, такого, каким только я его и знаю? Кто мне ответит? Вот от того тянет, тянет под ложечкой! Скорее бы лететь. Ближе к богу. Ближе к сыну. Прости его за грехи наши!