И я все ласкаю ее, умоляю ответить:

- Скажи, тебе ведь тоже плохо без меня?- Очень, - стонет она и трется щекой о мои руки. - Мне очень плохо без тебя, милый. Ты даже не представляешь, как плохо.

Она кончает несколько раз, пока я люблю ее. Я спрашиваю ее после каждого оргазма: еще хочешь? Она – с нежной улыбкой: да. И я люблю ее еще.

Потом она ласково зовет меня:

- Иди ко мне. Я знаю, тебе тоже плохо. Иди сюда, иди, ну... Милый мой... Андрюша...

Я иду к ней, и мы кончаем вместе.

Она улыбается мне:

- Как тогда?

Я – ей:

- Как тогда.

Лежим голые на постели, обхватив друг друга ногами, смотрим друг другу в лицо, улыбаясь. Нежно ласкаем друг друга, не чувствуя усталости.

Уже почти утро. Занимается заря. Оглядываю ее с ног до головы, словно стараясь запомнить. Ее короткие волосы, вызывающий макияж, татуировка – все уже стало родным. Она это чувствует и все так же ласкает меня. А я чувствую, что скоро придется проснуться.

- Ты что – опять зовешь меня? – спрашиваю ее нежно.

- А ты придешь?

***

Это приснилось мне не сразу, а спустя некоторое время после того, как попросил ее присниться. Если сон этот – один сплошной глюк, то почему теперь так паршиво? Порево. Просто порево. С голодухи. Просто нагромождение одной порно-фантазии на другую.

Нет, не просто. Если б только это. Ведь больше всего меня добила концовка. Добила так, что теперь аж выть хочется. В самом деле, что это за вой? Это не вой, а рев приземляющегося самолета.

Смотрю в унылую серость хмурого утра, в окне гостиницы в аэропорту различаю на белом хвосте синего журавлика в золотом ореоле. Может, как раз там, на борту сейчас наш бывший сисадмин. У него были самолетики в имэйле. А у меня самолетики в животе.

Есть песня такая про самолетики в животе.Flugzeuge im Bauch . Автор-исполнитель Херберт Грёнемайер. Сейчас найду ее.

Вот она. Сначала сопроводиловка, отличающаяся минимализмом. Потом его высокий, резкий, хрипловатый голос. Он больше говорит, чем поет, хотя петь умеет нехило. Тот язык, на котором он исполняет песню, исполняет все свои песни, его родной язык – он и мне почти родной – играет против него, если не понимать этот язык. Как нигде более, в его исполнении язык кажется грубым, резким и отталкивающим. Лай собаки или приказы, пролаянные грубым языком. Наводит на мысли о чем угодно, только не о любви. Но эта песня о любви.

Во взгляде - тени и нарисованная твоя улыбка

Все твои мысли больше не со мной

Меня так механически ты гладишь, стерильно абсолютно

Ледяной рукой, что ужас нагоняет

У него какой-то свой тон. Местами он даже не говорит, а выкрикивает. Такова его манера жаловаться. В этих выкриках он рассказывает. Безударная музыка под раз-два-три сопровождает его рассказ шарманкой из синта и электрогитары.