А церковь красиво убрана, думаю, оглядываясь все с той же улыбкой. Столько белого, цветочки всякие. Разбавляет этот мрамор, темно-дубовые скамьи, мрачно-тяжелую католическую позолоту.

К молодым тянутся поздравить родственники, знакомые, друзья-подружки... Вон, Ленка здесь... Оксанка – у нее тоже улыбка на лице...

Че-го...

Наши улыбки встречаются... Нет, это не она, думаю, а сам уже толкаюсь туда, к невесте, чтобы разглядеть.

Это, конечно, она. Одета в коротенькое черное платье с открытыми плечами, длинными рукавами и пышным подолом, обута в хай-хилы. Какого хрена здесь делает? Ее-то кто пригласил? Они же с Настюхой не общаются.

При виде ее мое вполне радостное настроение сменяется черт те чем. Каким-то лихорадочным оживлением. Будто моторчик во мне завели. Все во мне начинает зудеть, и я, сам того не замечая, потираю руки, как придурок.

Невпопад поздравляю Настюху, которую сейчас, впрочем, все поздравляют, вряд ли она меня вообще замечает, хотя нет: «О, Андреáс, молодец, что приехал все-таки!» - а сам сверлюее глазами, как дурак.

Она меня, естественно, тоже замечает. Ее первоначальную улыбку подшибает моя улыбка, ее словно передергивает, затем на ее лице появляется ее любимая застывшая маска. Все, она будто и не снимала ее с тех самых пор, когда перед Новым годом увидела меня голым у окна. Вот так, всю зиму в ней и проходила. Дура.

В банкетном зале свободный выбор мест, и я не сажусь к моим и Тохе с Ренаткой. Жду, пока усядется она, а сам тащу Майнхольда за такой стол, чтобы оттуда хорошо было ее видно. За этим столом с нами много девчонок, успевших «увидеть нас в Порше» и он вполне счастлив заняться ими всеми сразу, а я не мешаю ему, тихонечко сижу рядом, пью, когда это оказывается надо ему или кричащим «горько» и наблюдаю. Наблюдаю. Твою мать, почему всю свою гребаную жизнь я только и делаю, что наблюдаю. От выпивки зуд во мне утихает и сменяется мрачной внимательностью.

Она сидит с Ленкой в кругу каких-то гостей. Что ж не со своим? Тем, с Нового года? Приехать не смог? Или это было так, потрахаться? Сидит, ест, пьет, как и все. Ничего особенного. Ее платье – это не рождественская елка с видео-ролика, но снова с рукавами, как тогда. Ее новый стиль теперь? – думаю. Вокруг голых широких плечей и на длинных тонких руках ее повсюду черные кружева.

Что это она все молчит, не общается ни с Ленкой, ни с кем. Я ей мешаю? Переживает, типа? Говорят же, что от переживаний худеют, теряют аппетит - у нее он превосходный, вон, как лопает. Как только в платье умещается.

В играх она поначалу не участвует, но тамада упорно пытается ее закадрить на какие-то парные конкурсы, и она выходит наконец. А у меня на роже, должно быть, такой армагедец, что ко мне никто и не думает подходить. Так что вместо меня тамада подыскивает ей какого-то чувака – кто такой? Не из нашей родни вроде. Но, кажется, рад, козлина, что в этом дебильном конкурсе ему досталась она и что нужно прижиматься к ней и лапать. Что, ей тоже приятно? – пытаюсь вычислить. Не сопротивляется, по крайней мере. Дура.