— Ложитесь, — почтенный старец небрежно указал на плиты, а сам неспешно подошёл к алтарю. — Всех остальных прошу удалиться из Зала. Обряд не терпит посторонних глаз. Это великое таинство любви, и лишним тут не место. Да и крики могут напугать.

Вот тебе и здрасте. Ничего не скажешь, обнадёжил и успокоил. Хорошо хоть от этого не умирают, сущность, конечно, можно потерять, но умереть в физическом смысле — нет.

Подмигнув побледневшей, как мел, девушке, Дима первый лёг на постамент и позволил закрепить ремни на руках и ногах. Что ж пора выяснить степень его выдержки. Так ли он крут, как думал о себе раньше? Одно радовало — Насте так плохо не будет. Внутри сущность начала бесноваться, предчувствуя степень подставы со стороны Хозяина. Её даже стало жалко, но и сделать Дима ничего не мог. Он ведь правду сказал — без этой упрямой брюнетки с шоколадными глазами жизнь для него просто потеряет смысл.

Двери тихо закрылись, извещая об уходе зрителей. А Феникс постарался поудобнее расположиться на холодной плите и закрыл глаза. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри всё дрожало, а сердце беспокойно стучало о грудную клетку. Казалось ещё чуть-чуть и выпрыгнет. Последние гнетущие минуты тишины перед главным испытанием в его жизни. И вот уже святой Отец принялся нараспев, речитативом читать священные тексты и его голос эхом прокатился по Залу.

Боль возникла почти сразу, с первого же слова. Сначала она была просто неприятной, беспокоящей и давящей на сознание, но терпимой. Вот только это было лишь начало, и с каждым мгновением, с каждым новым словом она становилась всё ощутимее.

Феникс пытался мысленно считать от одного до ста, чтобы как-то отвлечься и не думать о том, что его буквально насквозь пронизывают разряды адской боли. Не получалось, сбивался на третьей- четвёртой цифре. Ещё пару раз попытался начать всё сначала и бросил это занятие. Нет, не поможет.

А пытка светом становилась всё жестче. Жуткие болевые разряды забирались в те уголки сознания, о которых Колдун даже и не подозревал. Боль выкручивала всё внутри наизнанку, топталась по натянутым нервам, вгрызалась в плоть и спешила крушить дальше. В глубине души громко выла сущность. Ей тоже приходилось несладко. Только, в отличие от хозяина, она могла вдоволь наораться. Чем тварюшка с упоением и занималась, оглушая его своими воплями.

Когда боль стала почти невыносимой, Дима уже шипел сквозь стиснутые зубы и так сильно натянул кожаные путы, что на запястьях появилась кровь. Но и это не помогало, лишь на мгновение отрезвляло затуманенный разум, и боль опять брала над ним власть. Его тело крутило и ломало. Казалось еще чуть-чуть и даже кости расплавятся от этого страшного жара, что пылал вокруг него.