Вечером у костра на берегу речки Соня оказывается рядом со мной на бревне, я незаметно накидываю ей на плечи свою куртку, а Максим, освещённый пламенем, рассказывает историю про то, как в детстве его забодал бык, и все хохочут. Потом все расходятся парами в темноту, и Максим с Соней неожиданно остаются у костра одни, пока я показываю один аккорд на гитаре Санька в стороне.

Краем глаза я наблюдаю за ними обоими, за тем, как между ними растёт то самое напряжение, которое я и сам прекрасно знаю по себе, и внутри у меня одновременно ворочаются два совершенно разных чувства. Одно — братское, тёплое, желает Максиму того же счастья, какое, кажется, начинает потихоньку находить и он сам, вопреки всей своей ледяной сдержанности. А другое, куда менее благородное, — колется где-то под рёбрами острой, предательской ревностью, потому что я и сам, чего уж греха таить, думаю только об одной девушке, которая сейчас сидит у огня рядом с моим родным братом, а не со мной.

Соня

Деревенское «радио» работает быстрее любого корпоративного мессенджера. Уже через неделю Кристина — бойкая, симпатичная, с косой до пояса — начинает появляться у ворот дяди Толи с завидной регулярностью. А её подруга Алина переключается на Гришу с той же тактикой, только вместо яиц приносит домашнюю наливку «на пробу». Я прохожу мимо с вёдрами воды именно в тот момент, когда Кристина устраивается на скамейке рядом с Максимом слишком близко. Замедляю шаг ровно на секунду, чувствую острый, неприятный укол где-то под рёбрами и ускоряюсь, вскинув подбородок с наигранным равнодушием.

Вечером я яростно натираю посуду, будто она мне лично что-то сделала.

— Ты чего такая смурная? — спрашивает мама.

— Ничего. Просто устала.

Весь вечер что-то тяжёлое и колючее ворочается у меня внутри, будто я проглотила целую пригоршню репейника, и никакая работа по хозяйству не помогает от этого отвлечься. Позже, лёжа в постели, я честно признаюсь себе: дело не в том, что я ревную Максима к Кристине. Дело в том, что я ревную его вообще к любой, кто может открыто, при всей деревне, сидеть с ним рядом на лавочке. А я вынуждена делать вид, что мы едва знакомы. И когда я вспоминаю, как Алина носит наливку Грише, у меня внутри тоже что-то нехорошо сжимается.

Кажется, у меня серьёзная проблема. И имя ей — не один мужчина, а сразу два.

Я лежу в темноте, разглядывая трещину на потолке, которую знаю наизусть ещё с детства, и пытаюсь по-честному разобраться в том хаосе, что творится у меня внутри. С Максимом всё понятно — вернее, ничего не понятно, но хотя бы предсказуемо — тянущее, тревожное чувство, будто я стою на краю обрыва и одновременно боюсь и хочу прыгнуть. А вот с Гришей всё иначе — легче, теплее, и от этого ещё страшнее. Потому что получается, что моё сердце, оказывается, способно на два совершенно разных вида любви одновременно, и я понятия не имею, что с этим знанием теперь делать.