— Устала просто, бабуль. Жара, — вру я, отводя глаза, но чувствую, как у меня внутри всё холодеет от паники, потому что если баба Уля начала задавать такие вопросы вслух, значит, она уже давно всё поняла.

Она долго молчит, а потом произносит тихо, почти без выражения, но так, что у меня останавливается сердце:

— Ты бы съездила в район, дитятко. К фельдшеру. Мало ли что.

В её голосе нет ни осуждения, ни паники — только та особая, спокойная деревенская мудрость женщины, которая за долгую жизнь видела всякое и давно перестала чему-либо удивляться. Именно от этого спокойствия мне вдруг становится так страшно, что перехватывает дыхание, будто она уже знает наверняка то, в чём я сама ещё боюсь себе признаться.

Я киваю, не в силах ничего ответить. Той же ночью лежу без сна, глядя в потолок, слушая, как за окном стрекочут цикады. Пытаюсь придумать, как мне жить дальше с этой мыслью, которая с каждым часом становится всё более неотвратимой, всё менее похожей на просто мысль и всё более похожей на факт.

Я прижимаю ладонь к животу — плоскому, обычному, ничем пока не выдающему того, что там, возможно, уже происходит нечто совершенно необратимое. Чувствую, как к горлу подкатывает волна то ли слёз, то ли смеха, то ли того и другого одновременно. Как странно, думаю я, лёжа в темноте: ещё месяц назад единственное, чего я хотела от этого лета, — это тишины и покоя от двух конкретных мужчин. А теперь, возможно, ношу в себе доказательство того, что тишины и покоя между нами не было ни секунды, а было что-то куда более огромное, неуправляемое и живое.

Я вспоминаю тот вечер в летней кухне, дождь, барабанящий по крыше. Вспоминаю стог сена, пахнущий солнцем. Вспоминаю ночь на лугу под звёздами, две пары рук, обнимающих меня одновременно. И понимаю с ужасом, от которого перехватывает дыхание: если то, что я подозреваю, окажется правдой, я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу сказать наверняка, чей это ребёнок. Слишком близко по времени случилось всё то, что случилось. Слишком стремительно то невозможное время пронеслось через мою жизнь, оставляя за собой не только память, но, возможно, и что-то куда более материальное, куда более неотвратимое.

Внутри у меня одновременно уживаются два совершенно противоположных чувства, и оба одинаково оглушительные. Первое — животный, первобытный страх, от которого холодеют кончики пальцев и подкашиваются ноги. Страх остаться одной, без работы, без объяснимой истории, с ребёнком, у которого, возможно, никогда не будет ответа на простейший вопрос анкеты «отец». Второе чувство куда более тихое, куда более постыдное в своей нежности — крошечный, едва тлеющий огонёк радости где-то в самой глубине живота. Потому что это всё-таки часть того лета, часть их обоих, единственное материальное доказательство того, что то безумное, невозможное счастье действительно было, а не приснилось мне в жаркую июльскую ночь.