Вокруг этого общего и строил свой клич Великий Панцирь. Голос его заглушил всё, даже крики агоний умирающих бойцов. На втором дне воплощалось лицо войны, но война вбирает в себя очень многое и лишь то, как мы смотрим на неё, будет определять наше восприятие. Можно видеть глупость и жестокость солдат, а можно видеть необходимость и жертву всё тех же солдат, что гибнут ради своих родных.

И в этом круговороте безумия крайне важно это понимать. Ведь если твоё восприятие начнёт меняться, то высок риск захлёбывания в необычайной жестокости. И пусть я действительно не вижу жизни без войны, без этого адреналина и привкуса победы… но лучше я умру, чем превращаюсь в какое-то воплощение Ареса, который жаждет лишь насилия ради насилия.

Тем временем Вилия словно комета вошла в тёмное и багровое море. Она продолжала лететь сквозь него, используя восходящие со второго дна ураганы из крови. Таким образом на инерции мы быстро преодолели воды и вернулись на остров, где нас уже встречал Доргаф.

— Арис? Как себя чувствуешь? — к удивлению, в голосе Доргафа я слышал страх, который заменил надменность и гордыню. — Быстрее, нужно идти.

— Быстрее, идите, а я… я пойду помогу этому придурку, который называет себя Великим Панцирем. Неужели его родители так и назвали? — и сразу после этого вопроса Вилия снова нырнула в море, чтобы отправиться на второе дно.

— Что происходит? — повторил я вопрос, чувствуя, как мне становится всё хуже.

— Ты умираешь, а твоя душа распадается, — пояснил мне Доргаф, позволяя опереться на него.

— А контракт? Разве я не должен был стабилизировать душу за счёт нового контракта?

— В этом и проблема.

Ударом ноги Доргаф выбил дверь, и мы вошли в маяк, после чего начали подниматься на вершину. Этот путь был тяжёл, а мой страх становился всё сильнее. Панические атаки рвали мой разум, но ещё хуже было Доргафу. В это трудно поверить, но демон гордыни… плакал, столь силён стал ужас в его душе.

Но несмотря на это, он продолжал помогать мне идти, повторяя как мантру:

— Мы лучшие. Нам нельзя проигрывать. Все смотрят, — всё шептал он, делая шаг за шагом, пока слёзы обращались в лёд и разбивались о ступеньки. — Мы лучшие. Нам нельзя проигрывать. Все смотрят.

С последними усилиями мы кое-как выбрались на вершину маяка, которая представляла собой руины, будто бы сюда прилетел снаряд. Чудовищный ветер пытался сдуть нас, сбросить обратно вниз, едва удавалось удерживаться.

Доргаф через две секунды просто упал, после чего свернулся калачиком и начал трястись, что-то бурча себе под нос. В этот же момент его тело окружили вороны, которые начали разрывать ледяную броню из слёз, чтобы затем вонзить свои клювы в плоть. Тогда он начал рыдать, а ту звучащую боль мне никогда не удастся описать.