«А она прехорошенькая! — мелькнуло в голове. — И это наивное кокетство. Стрельба глазками. Задержки дыхания и румянец на смуглых щечках. Да она меня клеит!»

Хан по-хозяйски завладела Васиной ладонью.

Коста. Москва-Крым-Стамбул, конец зимы-начало весны 1838.

Возвращение в Крым обернулось мукой. Ехали втроем — я, Тамара и Бахадур. Меняли на почтовых станциях лошадей. Ну, как меняли? Пока я не догадался переодеть новенький мундир поручика, украшенный орденами, на привычную черкеску, с переменами выходило туго. Смотрители до смены облика чаще разводили руками на требование лошадей. Не помогал даже испытанный прием с явлением народу Бахадура. Станционные оказались тертыми калачами и не раз битыми. Что им бербера страшная? Приходилось ждать и кормить клопов в гостевых комнатах.

На одной крупной станции снова застряли. Нужно было починить экипаж. У кузнеца встретился нам местный дворянин, щеголявший в нелепой черкеске. Ошивался на станции от скуки и приставал к проезжавшим с разными глупостями. Узнав во мне кавказца — не горца, а офицера корпуса — раздухарился и обещал все устроить.

— Как же вы, ваша милость, все устроите, коли мне двести целковых должны? — хмуро буркнул кузнец.

Доброхот тут же исчез, но навел меня на мысль. «Диктаторы почтовых станций» боялись брать денег от офицера. От «черкеса» — запросто. Рубль смотрителю, из которого он двадцать копеек отдавал ямщику, отлично смазал гужевую систему. Потихоньку вышли на норматив — десять верст в час. Потом он снизился до восьми по случаю вступления весны в свои права.

«Езжай — поспешай, звони — утешай»! Эта надпись на поддужных колокольчиках оказалась пророческой. Именно в утешении мы и нуждались. Перепробовали всевозможные способы передвижения. Мартовские метели и оттепели, случавшиеся все чаще по мере приближения к югу, общее дурное состояние дорог стали серьезным испытанием. Сани сменились колесами. Иногда до ближайшей станции приходилось добираться на своих двоих, когда экипаж ломался или застревал так, что без посторонней помощи не выбраться.

В крымскую степь ворвались озверевшей от похода ордой, костеря на все лады проклятую Московию и мечтая о бане. Лишь Бахадур не унывал. Ему так опостылело изображать из себя Петрушку в московских салонах и постоянно мерзнуть, выныривая из жарко натопленных казенных квартир в леденящие объятия русской зимы, что каждая пройденная верста в южном направлении поднимала ему настроение. Он даже отведал варварской ямщицкой пищи — замороженных суточных щей, которые разводили кипятком из самовара. Не умер — уже хорошо! Его ждал Стамбул! Я обещал взять его с собой. И рассчитывал на его помощь в предстоящем мне труднейшем задании. И Тамару не от кого защищать и охранять. Мои греки не допустят урона чести супруги своего героя!