С этим гнетущим тягостным чувством я и уснул. И снилось нечто неясное, но неприятное. Какие-то сумеречные коридоры в огромном, запутанном здании, почти лабиринте. Что я там делал? Черт его знает. Но точно стремился куда-то, и точно во мне не было подавленности, а огромное желание даже не распутать, а разодрать этот чертов лабиринт. И даже не желание, не то слово. Азарт, спортивная злость! Вот так точнее.

И ведь вырвался я! Победил! Я это чувствовал там, во сне. Я ощутил торжество преодоления… И тут сволочное здание зашаталось, будто я своей волей начал его разрушать…

Но оказалось, что воля не совсем моя. Это меня осторожно, но настойчиво трясли за плечо. Я открыл глаза — и в полумраке казармы легко угадал фигуру в облачении дежурного по части: портупея, кобура, все дела.

— Тихо, — негромко сказал Смольников. — Тихо.

Я кивнул: понял. Он так же вполголоса произнес:

— Подъем. Боевая тревога. Для тебя одного. Оденься по-рабочему. Бушлат.

— Есть.

— Полторы минуты. Чтобы готов был. Жду на улице.

Из слабо освещенной дежурной комнаты выглядывал удивленный и немного напуганный Пинчук — для него это было в диковинку.

Я стремительно оделся, обулся, двинул на выход. Пинчук жадно спросил:

— Слышь! Это чего? Куда это тебя?..

— Не знаю, — я ответил суховато-корректно, но интонацией дав понять, что вопрос дурацкий. Не знаю, дошло до сослуживца, или нет.

— А-а… — туповато протянул он.

Впрочем, я не слушал.

Шагнул на улицу, в ночной холодок. Хотя, что там холодок! Уже настоящий морозец, минус пять по Цельсию. Примерно.

Смольников повернулся ко мне:

— Готов?

— Так точно.

И уж, конечно, я не задавал вопросов. Все, что надо, будет сказано.

И взводный действительно сказал неожиданное:

— Гром у тебя в вольере или на посту?

— В вольере, — я ответил спокойно, мысленно удивившись.

— Возьми его.

— Есть.

И я устремился к вольерам. Псы, конечно, взбудоражились, подняли тарарам, который конечно, услышали и часовые и караульные собаки на постах — и отдельные несознательные хвостатые ответили неистовым лаем издалека.

Мой Гром, конечно, был не таков. К внезапному подъему посреди ночи он отнесся спокойно. Лишнего вильнул хвостом, выдав волнение — но в целом абсолютное спокойствие.

Все-таки он у меня умница.

Я быстро надел на него сбрую, мы вернулись к казарме.

Смольников курил, уголек папиросы раскаленно алел в полутьме.

— Пошли, — он кинул окурок в урну.

Скорым шагом — старлей впереди, мы с Громом чуть сзади — наш маленький отряд двинул к штабу. Разумеется, я понимал, что случилось нечто экстраординарное. Моя интуиция и тут сбоев не дала. Вопрос: что?.. Но сейчас будет и ответ.