Унылый типчик, в типично немецком кафтане, с пустым мешком, болтающимся за спиной, подошел ко мне, поклонился и, с непередаваемым мюнхенским выговором, спросил по-русски:
— Добрый господин, не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…
Его нос, и без того длинный, повис вовсе печально.
Откуда бы здесь немецкой девице казаться, как бы она в русские степи забрела? Я чуть было так и не ответил, но вовремя вспомнил, что я, вообще-то — хан из далекого Магадана, и по-русски не говорю. А мой переводчик-толмач, Ржевский то бишь, куда-то запропастился… Я развел руками и по-телеутски ответил, что не понимаю. Немец совсем поник и побрел дальше.
Я вернулся в свой зал, где за столом разместились, помимо меня, несколько стрельцов, изображающих грозных телохранителей хана, двух волков, изображающих их же, гарем в непроницаемо-черных покрывалах, закрывающих лица, и хмурый мальчик с опахалом-веером. Ржевского не было и здесь. Куда этот непоседа запропастился? Ржевский — как маленький ребенок, чем дольше выпал из поля зрения, тем больше вероятности, что что-то натворено.
— Великий хан Эргэдэ!
А вот и он, легок на помине.
— Там — этот! Который!
Я вздохнул, встал из-за стола — дадут мне поесть или нет вообще? — подошел к Ржевскому и взял его за пуговицу кафтана.
— Сколько раз я тебе говорил, — прошептал, почти прошипел я, — не разговаривать со мной по-русски?
Ржевский оказался в роли толмача только потому, что он был единственным, кто, неожиданно для меня, выучил телеутский. Настолько, что мог свободно на нем болтать. Как я подозреваю — для того, чтобы удобнее было соблазнять невинных телеутских девушек. И ладно бы телеутских — я видел, как он что-то втирал Оке! Но, несмотря на открывшиеся способности к полиглотству, мой поручик остался Ржевским — человеком, который о дисциплине и самоконтроле если и слышал, то считал это какими-то немецкими словами, не имеющими к нему никакого отношения. Отчего постоянно пытался заговорить со мной по-русски. А мы, между прочим, притворяемся Нерусскими. Достаточно кому-то подслушать наш разговор Длинным Словом или просто, приложив ухо к стене — и все, плакала наша конспирация, а вместе с ней и мы все, на дыбе в подвалах Приказа Тайных Дел.
— Так никто ж не слышит…
Вот и я о том же.
— Велю, — сам я, конечно, не видел, но знал, что мои глаза заливает чернота Повеления, — не разговаривать по-русски. Ни Ржевскому, — я оглядел свою свиту, — никому!
— А как же я буду ваши слова переводить, великий хан? — перешел на телеутский Ржевский.