Пока финского лейтенанта уносили, меня вызвали на КП. Звонили из штаба 7-й армии.

— Жуков у аппарата, — ответил я.

— Георгий Константинович, это Яковлев, — прозвучал в трубке голос командующего 7-й армии. — Только что говорил с Мерецковым. Он недоволен. Говорит, ты игнорируешь приказы о взаимовыручке, гоняешься за личной славой, в то время как соседи несут неоправданные потери. Сказал, что доложит в Ставку о «несогласованности действий». И… прислал комиссию.

— Какую комиссию?

— Из политуправления фронта. Во главе с бригадным комиссаром Уваровым. Для «оказания помощи в налаживании партийно-политической работы в наступающих частях и расследования сигналов о нарушениях». Они уже выехали. Будут у тебя через пару часов.

Комиссия. В разгар наступления. Под предлогом «политработы». Идеальный инструмент для саботажа. Уваров, если память мне не изменяла, был креатурой Маленкова, человеком из аппарата ЦК.

— Понял, Всеволод Федорович, — сказал я. — Пусть приезжают. Окажем им всемерное содействие. А насчет соседей… — я сделал паузу, — предлагаю вам самому посмотреть на карту. Глубина нашего прорыва создает угрозу окружения всей группировки противника на перешейке. Если мы сейчас остановимся и начнем растекаться по фронту, эта угроза исчезнет. Финны получат передышку. Кто, по-вашему, тогда будет отвечать за срыв операции перед Ставкой? Я, который прорвал оборону, или те, кто не смог этого сделать и теперь тянет нас назад?

В трубке повисло долгое, тяжелое молчание. Яковлев не был ни трусом, ни карьеристом, но сейчас он явно взвешивал, чью сторону принять. Его колебания были вполне понятны.

Жаль, что я не мог ему сказать, что в первой версии истории он не сможет прорвать линию Маннергейма, его армия понесет огромные потери, а сам он будет смещен с поста командующего и заменен на Мерецкова.

— Я… передам твою позицию, — наконец сказал он, не обещая ничего.

— Передавайте. А комиссию я встречу лично.

Я положил трубку. Тьма сгущалась. На передовой снова застучали минометы. Где-то в глубине леса финны готовились к ночной вылазке. А с востока, по разбитой дороге, вероятно, уже мчалась черная «эмка» с бригадным комиссаром Уваровым, который вез в своем портфеле не помощь, а приговор моему наступлению.

Нужно было готовиться к встрече. И к бою на два фронта — видимому и невидимому — который решит судьбу не только Карельского перешейка, но и всей Финской кампании, а в недалеком будущем скажется на том, как мы начнем Великую Отечественную.

— Связист, — сказал я. — Немедленно свяжись со штабом корпуса. Передай Гореленко, что ночь на передовой провожу здесь, на КП 90-й дивизии. Пусть держит ухо востро и докладывает о любых перемещениях противника.