— Георгий, — мягко окликнула меня Александра Диевна, но в нем голос слышится укор. — Ты с нами или опять на передовой?

Я встряхнул головой, отгоняя не нужные в праздничный день мысли.

— Здесь, с вами. Уже.

— Мама, папа! Можно нам выйти? — из-за двери доносится тоненький голос Эллы.

— Давайте, выходите, — разрешает Шура.

Девочки вбежали в пижамках, глаза у них горели. Сели за стол, с удовольствием разглядывая мандарины. Несколько минут мы ели почти молча. Александра попыталась расспросить о фронтовом быте, о Ленинграде, но мои ответы были коротки, отрывисты.

Мысли мои были там, за сотни километров, где сейчас, в эту самую новогоднюю ночь, красноармейцы сидели в промерзших окопах, курили и принимали фронтовые сто грамм. Ждали нового приказа на штурм. Впрочем. И там встречают Новый год.

Из радиоприемника доносилась веселая музыка. Праздник катился по стране. В газетах напечатано поздравление от товарища Сталина, ЦК и Политбюро. Я налил себе и жене шампанского, девочкам — сладкий морс. Стрелки часов приближались к XII. Поднял бокал.

— За вас, родные, за товарища Сталина, за наступающий год. Чтобы он был спокойнее уходящего.

Выпили. Началась раздача подарков. От Александры — книжки для девочек, теплые шерстяные носки для меня. Я же привез им из Ленинграда — старшей финскую шапочку, а младшей и шапочку и варежки. А жене — духи «Красная Москва».

Позже, когда девочки, наконец, заснули, утомленные впечатлениями, а мы с Александрой остались одни на кухне с недопитой бутылкой, она спросила тихо:

— Страшно там было?

Я понял, что она спрашивает не о том страхе, который испытывает любой нормальный человек, когда в него стреляют. Она спрашивала о другом страхе. О том, что сидит глубоко внутри каждого, кому есть кого терять.

— Нет, — ответил я. И это было правдой. За себя я не боялся. Была холодная концентрация, расчет, ответственность. — Хотя временами — тяжеловато.

Она молча кивнула, налила нам еще шампанского. Накрыла рукой мою, шершавую, со следами мелких ран и обморожений. Это простое, человеческое прикосновение здесь, в тепле, казалось чем-то нереальным.

За окном начали бить куранты, отсчитывая последние секунды старого года. 1939-й — первый год Второй Мировой войны — уходил. Миллионы людей верили сейчас, что следующий год будет лучше.

И это правильно, потому что наступающий 1940-й не чета 1941-му, который оборвет жизни многих из них. Александра, подошла сзади, обняла меня, прижавшись щекой к спине. Сказала тихо:

— Не печалься. Настал Новый год. Все наладится.

Я не ответил. Просто смотрел в темноту, зная, что не наладится, что самое страшное — впереди. И что эта тихая, хрупкая жизнь за моей спиной — вот это тепло, запах волос жены, сонное дыхание дочерей за стеной — это и есть то, что я должен защитить.