— Я сейчас поговорю с Рокоссовским, — сказал Верховный и взял трубку ВЧ.

Слышимость была такая, что ответные реплики командующего 47-й армией секретом для присутствующих не стали. Константин Константинович, как я услышал, спросил, за что такая немилость, и попросил оставить его на Западном фронте.

— На главном берлинском направлении мы решили оставить Жукова, — твердо ответил вождь. — А вам, Константин Константинович, придется принять Северо-Западный фронт. Кенигсберг — тоже хорошая цель.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — ответил Рокоссовский, хотя в голосе его прозвучала горечь.

Я понимал, что Костя не мог перечить Верховному, но меня все равно покоробило его быстрое согласие. Впрочем, какая разница. Это в прошлой версии истории между Жуковым и Рокоссовским была крепкая дружба, а в этой ее поддерживать необязательно.

Да и помнится в 1944 между ними уже не стало тех теплых товарищеских отношений, которые они сохраняли долгие годы. Видимо, Костя считал, что его друга Георгия Ставка слишком уж продвигает, в ущерб другим командующим. Все это уже не имеет значения.

После того, как вождь положил трубку, в Ставке при участии некоторых членов Государственного Комитета Обороны и начальника Генерального штаба начал рассматриваться вопрос о завершающих операциях Великой Отечественной войны.

Варшава была взята, Лодзь освобождена, Познань блокирована. Немецкие армии откатывались к Одеру, теряя технику, боеприпасы, веру в победу. Я стал Маршалом, трижды Героем Советского Союза, осталось только получить погоны и добить врага в его логове.

— Кстати, товарищ Жуков, — сказал напоследок Верховный. — Мы тут посоветовались с товарищами и решили отправить вас в командировку на один весьма ответственный участок.

Семипалатинский полигон, Казахская ССР. 23 октября 1941 года.

Степь засыпала рано. Октябрьская ночь опускалась на полигон как черный занавес, сквозь редкие прорехи в котором иногда проглядывали звезды. Временами ветер приносил ледяную крупку, пронизывая насквозь ватники строителей.

Курчатов стоял у смотрового блиндажа, вцепившись пальцами в перископ, хотя отсюда, из железобетонной глубины, ему был виден только освещенный прожекторами кусок мертвой, солончаковой земли, покрытой редкими кустами перекати-поле.

За его спиной в бункере, пахнущем бетонной пылью и озоном, у пульта замерли соратники главы проекта. Харитон, Зельдович, Флеров, Кикоин — все те, кто еще в сороковом начал разрабатывать совершенно новую науку, а именно — прикладную ядерную физику.

Рядом с учеными маялся военный представитель генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, отвечавший за создание «изделия», и полковник госбезопасности Тихонов, направленный на полигон прямиком из НКГБ.